Собрание сочинений - Влас Михайлович Дорошевич

Василия Петровича.

Время было такое. Воздух был такой.

К Василию Петровичу стекались, Василия Петровича спрашивали о делах важных, неважных и важнейших.

Были счастливы, если он издавал один раз:

— Хрю!

Это принимали, как «да».

А если он издавал своё восклицание два раза:

— Хрю! Хрю!

Принимали это так: Василий Петрович сего не одобряет.

А Василий Петрович лежал себе в грязи и хрюкал.

Как это случилось?

Всю жизнь Василий Петрович не мог равнодушно пройти мимо грязи. Всю жизнь у него являлось при виде неё безумное желание:

— Лечь! Лечь! Лечь!

Но в молодости Василий Петрович ценой невероятных усилий обуздывал в себе это желание.

Придя в возраст и достигнув всего, чего достигнуть мог, он вспомнил об одном, чего ему недоставало.

И тут уж не мог не доставить себе этого удовольствия!

— Лягу!

И лёг. И потребовал, чтобы пищу ему давали непременно из корыта.

Так возник этот «подвиг», который окончательно и бесповоротно утвердил славу Василия Петровича.

И вот Василий Петрович умер.

Газеты писали:

«Мы потеряли идеал человека. Знаменитого деятеля, великого друга отчизны, отца многих полезных начинаний, литератора, чьё истинно вольтеровское остроумие составляло такой интересный контраст с деловитостью и добродетелями покойного. Наконец, мы потеряли человека, возвысившегося до подвига, — человека, к голосу которого мы прислушивались.»

А Василий Петрович лежал на столе, и его собирались вскрывать.

Тело надо было перевезти в имение, — и чтоб оно не испортилось, решено было бальзамировать.

Работали два профессора.

Как вдруг один из них воскликнул:

— Коллега! Да ведь это, кажется, не человек, а свинья! Ей Богу, по всему строению свинья!

Коллега посмотрел на него, вздохнул и сказал:

— Э-эх, коллега! Если всех нас вскрыть, — сколько бы оказалось свиньями!

Они посмотрели друг на друга, улыбнулись и продолжали работу.

Расплюевские весёлые дни

Расплюев. — …Нет, говорит, шалишь, прошло ваше время. А в чём же, Антиох Елпидифорович, наше время прошло?

Ох (подстёгивая шпагу). — Врёшь, купец Попугайчиков, не прошло ещё наше время.

(Расплюев подаёт ему треуголку, — оба выходят в необычайном духе).

Действие II, явл. XII.

Я очень рад поделиться с читателями приятным известием.

Наш старый добрый знакомый Иван Антонович Расплюев жив, здоров, невредим и снова переживает свои «весёлые дни».

Он состоит становым приставом в Тамбовской губернии и снова прогремел на всю Россию делом про «оборотня».

Совсем как и в «Весёлых Расплюевских днях».

Остался всё тот же.

Вы помните Расплюева, когда он был квартальным?

Две черты составляли его типичные особенности.

Во-первых, необычайная доверчивость ко всяким пакостным историям.

Какую пакость ему ни рассказать.

— Я на это слаб: всему верю! — говорит Расплюев.

— Вы мне вот скажите, что его превосходительство обер-полицмейстер на панели милостыню просит, — ведь я поверю. Нрав такой!

Вторая особенность Расплюева — необузданная фантазия и способность впадать в административный восторг.

— Будем свидетельствовать! — восклицает он, узнав про оборотня. — Всю Россию потребуем! Я теперь такого мнения, что всё наше отечество, это — целая стая оборотней, и я всех подозреваю! А потому и следует постановить правилом: всякого подвергать аресту. Да-с! Правительству вкатить предложение: так, мол, и так, учинить в отечестве нашем поверку всех лиц: кто они таковы? Откуда?

— Крест мне! Крест Георгиевский!

В стане, вверенном Ивану Антоновичу Расплюеву, в селе Болдарях, проживает, богатый купец Белкин.

Вот человек! Сам Отелло сказал бы ему:

— Какой же вы, однако, Отелло!

Отелло, приревновавший Дездемону к Эмилии.

Началось с водевиля:

— «Отелло-Кузьмич и Дездемона-Панкратьевна».

Дездемона-Панкратьевна получила от кого-то два письма без подписи.

Отелло-Кузьмич перехватил их и нашёл «сумлительными».

Почерк показался ему похожим на почерк учительницы М. Г. Лавровской, молодой девушки, 8 лет державшей в селе Бондарях школу.

И вдруг у Отелло-Кузьмича мелькнула шалая мысль:

— А учительша совсем не учительша! А есть не кто иная, как переодетая мужчина!

Отелло-Кузьмич рыдал на груди у своего племянника купца Егорова.

— Учительшу мне, Яго, учительшу!

Купеческий племяш утешал дяденьку, как мог:

— Ах, дяденька! Солидные вы купцы, и столь убиваетесь! «Посмотреть» учительшу, да и всё.

Отелло-Кузьмича эта мысль обрадовала:

— Посмотреть любопытно!

Но и испугала:

— А вдруг влетит?

Племяш только руками всплеснул:

— Господи! Да неужели ж мы это сами делать будем? На это начальство есть. А Иван-то Антонович Расплюев на что, наш становой? Ужли ж становой купцу откажет? Да ни в жисть! Примера такого в истории, можно сказать, не было. С одной стороны — купец, с другой — учительша какая-то! Купец! Всякий становой знает, что такое купец. «Купец есть вещь». А учительша?

«Дрянь такая, которой, по-настоящему, и на свет-то родиться не следовало бы», как говорит городничий про клопов.

И купеческий племяш побежал к Ивану Антоновичу Расплюеву.

— Иван Антонович, у нас оборотень появился.

Иван Антонович вскочил.

— Как? Что? Где?

— Учительша наша! Совсем не учительша. А оборотень! Мужчина в женском платье-с! С тётенькой моей роман имеет. Ребёнка даже тётенька от учительши прижила! Вот и письмо-с, — про ребёнка пишут!

История была достаточно пакостна, чтобы Иван Антонович Расплюев сейчас же поверил.

— А что-с? Ведь весьма возможно! Бывают такие случаи. И даже книжки об этом пишут. Господина Поль де Кока есть сочинение «Мальчик, которого долго принимали за девочку», или что-то в этом роде. Вот оно куда пошло!

Иван Антонович Расплюев уже входил в восторг.

— Поль де Коком пахнет!

Он был в ажитации.

— Кланяйтесь от меня вашему дяденьке и успокойте эту во всех отношениях достойную личность! Слава Богу, на свете есть Иван Антонович Расплюев! Завтра же злодеяние будет открыто. И сей опасный оборотень, а также вурдалак, будет предан в руки правосудия!

Иван Антонович Расплюев горел, прямо горел:

— Верно ли? Да какие же, чёрт возьми, могут быть сомнения! Учительша! Личность, можно сказать, опасная, вредная и уж по самому ремеслу своему подозрительная! Восемь лет-с живёт в селе. Восемь лет-с! И не имеет любовника. А па-азвольте вас спросить, почему такая преступная скромность? Почему не имеет любовника? Ясно! Потому, что она мужчина!

Иван Антонович был вне себя!

— Нет-с, дельце-то какое, дельце-то! Небывалое! Фурор! В первый раз в России! Купеческая жена, учительша, ребёнок, оборотень. Замысел-то какой! Замысел-то какой адский! Лукавство-то какое, сверхъестественное! И кто вдруг, так сказать — эврика? Иван Антонов сын, Расплюев — эврика! Все газеты писать будут! На заграничные языки переведут! В Петербурге обо мне знать будут! Победа! Гром-с! Слава! В исправники произведут!

У него дух захватывало:

— Да что в исправники! Не исправником тут пахнет! Крест мне за это! Оборотня, нетопыря, вурдалака, мцыря открыл! А там и