Помоги мне умереть - Наталия Лирон

– Хорошо, – Егор подмигнул, – ты не переживай, пап, всё будет хорошо.

– Ну так а то! – Дима говорил бодро, но Марина заметила, как играют у него желваки и как он дёргает подбородком.

«Не хватает тут ещё соплей с сахаром», – холодно подумала она.

– Ладно, мы пошли. – И тронула Егора за плечо.

– Пока. – Он шагнул к ней, но обнять не решился, потому что она не сделала никакого движения навстречу.

– Пока, – выдохнула Марина одними губами.

Он остался, а они пошли к пограничным стойкам.

Повинуясь странному порыву, возле самого выхода Марина обернулась. Всё ещё высокий и красивый, немного растерянный, Дмитрий стоял на том же месте и автоматически махал рукой. Сердце странно сжалось. Она помахала в ответ.

Быстро пройдя контроль и досмотр, они плюхнулись на неудобные кресла возле своего выхода. Перелёт планировался не быстрый – с четырёхчасовой пересадкой во Франкфурте. Марина подавила желание в который раз спросить у Егора, как он себя чувствует. Другие пассажиры искоса поглядывали на высокого, прихрамывающего паренька в маске.

Прозрачный летний день ровно лился в широкие стёкла аэропорта. Они оба не знали, что ждёт их дальше.

Марина, пытаясь унять волнение, повторяла уроки иврита, а Егор рисовал на тетрадном листочке предполётные пейзажи, вырисовывая самолётные детали пропорционально точно.

Безотчётно она прижала сына к себе и поцеловала в макушку, на которой ещё были волосы.

– Всё будет хорошо, детёныш. Всё точно будет хорошо. Вот увидишь!

– Мам! – Егор возмущенно отодвинулся – его карандаш прочертил на листе ненужную лишнюю линию.

– Ладно, ладно, – она посмотрела на рисунок, – всё-таки ты талантище!

И как он умудрялся в нескольких штрихах так отобразить реальность!

– Особенно Гулин портрет, где она сидит, повернув голову к…

– Давай не будем про Гульбахор. – Он втянул побольше воздуха и дёрнул подбородком.

– Хорошо, не будем, – согласилась Марина и тоже чуть отодвинулась, чтобы не отвлекать его.

Потом достала телефон и написала Семёну: «Через полчаса вылетаем. Спасибо огромное! Обнимаю».

Медленно потянулся гибкий выдвижной трап. Последние чемоданы загружали в багажное отделение. Самолёт плавно подкатил и упёрся колёсиками шасси в упругий асфальт в ожидании взлёта.

Часть третья

Глава 21

Санкт-Петербург, спустя год после возвращения из Израиля

За окном ажурной вязью мелькают подсыхающие августовские листья. Петербург кружит в жаре, осень затерялась мелкой монетой в карманах у лета и, кажется, никогда не наступит. Я смотрю сквозь стекло и вспоминаю Израиль. Странная страна. Контрастная и яркая, тесно прижавшаяся желтоватыми берегами к тёплому морю. Мой иврит без использования выцветает и стирается. Может быть, когда-нибудь наверстаю. А может, и нет. За тот год, что мы там лечились, я успела вполне сносно его освоить.

Оборачиваюсь – Егор лежит на кровати, редкие ресницы подрагивают – он спит. И сон этот тяжкий, морфиновый.

К нему скоро придёт Гульбахор. Они не виделись с того далёкого дня, когда ещё пятнадцатилетним он наврал ей про то, что едет учиться в Израиль в какую-то художественную суперакадемию.

Потом она исчезла – не звонила, не писала, никак не обозначала себя. Они просто заблокировали друг друга во всех соцсетях, и всё. Гордая оказалась девочка.

День назад он позвонил ей, рассказал, как на самом деле обстоят дела, и спрашивал, может ли она прийти его навестить. А потом разговаривала с ней я. Мне было важно, чтобы она понимала, как действительно обстоят дела.

И вот я стою в холле, вглядываясь во входящих в дверь людей – чтобы встретить её и отвести к Егору.

Подросла. Постриглась. Короткое прямое каре с несколькими выбеленными прядями.

– Привет. – Я улыбаюсь этой девочке.

– Здравствуйте, Марина… – Глаза у неё испуганно-огромные.

– Владимировна, – подсказываю я.

– Я же не знала, – она с ходу начинает оправдываться, – я же ничего не знала. К-как…

– Я понимаю. И он понимает. Не волнуйся. Гуля, – я вглядываюсь в неё, – он очень изменился, просто имей это в виду. И не бойся по возможности. Внутри это всё тот же Егор, только взрослее.

– Хорошо. – Она пытается улыбаться, но я вижу, как сжаты её кулаки и напряжена шея.

Я знаю, что ей будет больно, когда она его увидит, – как ни старайся, подготовиться к этому нельзя. Но она молодец – держится храбро.

Через неделю приедет Данила из Минска, Егор об этом ещё не знает.

Я сижу в местной оранжерее, пока Гуля с Егором разговаривают. У меня есть несколько драгоценных минут, чтобы позвонить свекрови.

– Как он? – Это её дежурная фраза.

– Так же, – отвечаю я. И это моя дежурная фраза: – Как Мишка?

– Кошмар! – весело говорит она. – Носится по всему дому и совершенно ничего не боится! Вчера вечером на угол стола налетел, представляешь?!

– Сильно? – Я тревожусь.

– Ничего страшного, – она спешит меня успокоить, – но синяк будет, конечно.

Помолчали.

Она всё знает. И я всё знаю.

– Мы приедем послезавтра, когда Даня будет, да?

– Да.

Они приезжали к Егору два раза в неделю. На это невозможно было смотреть. И невозможно не смотреть. Как нежно и трогательно он общается с маленьким братом, как тот смешит и утомляет его.

Мы поначалу ссорились, когда она приезжала и тряслась, рыдая, держа Егора за руку. Очень быстро я это прекратила, и она поняла, что либо придётся обходиться без истерик, либо не приезжать вообще. Свекровь сделала правильный выбор и сейчас была просто бабушкой, навещающей в больнице внука.

Гуля вышла из его палаты, подошла ко мне, я попросила её немного посидеть на скамейке и заглянула к Егору.

– Всё хорошо?

Он растерянно кивнул.

– Я провожу её и быстро вернусь.

Снова кивок.

«Ладно».

Его болезнь отлетает рикошетом во всех. Мы молча спускаемся по лестнице, я украдкой смотрю Гульбахор в лицо: сдвинутые брови, бледноватая кожа – ощущение, что за этот без немногого час, что они говорили, она повзрослела лет на десять. Близкая смерть старит – даже чужая. Губы невольно подрагивают, и она чуть прикусывает их, стараясь не плакать.

– М-Марина Владимировна, вы, пожалуйста, звоните и… я не знаю, что сказать. – Мы стоим в вестибюле.

– Ничего не надо говорить.

Она старается держаться, но слёзы сами собой капают из глаз.

– Простите, простите, – смахивает их рукавом, – простите.

– Ты, если хочешь, можешь забрать несколько его картин. Потом.

– Да, очень хочу, – она берёт меня за руки, не переставая ронять слёзы, – спасибо. Егор тоже разрешил.

Я приобнимаю её и чувствую, как дрожат плечи:

– Ладно, ладно… Пойдём, немного провожу тебя.

Выходим из здания хосписа.

– Расскажи о себе два слова. Ты где?