Другой мужчина и другие романы и рассказы - Бернхард Шлинк

нож и вилку, и на немца, который, устав есть, откинулся на спинку стула и встречал взглядом взгляд полевого командира.

Надо говорить, думал немец, надо подшлифовать мой заржавевший испанский. Однако ему ничего не приходило в голову. Хотя остальные, достав и продемонстрировав свои фотографии, не составили братство женатых и отцов семейств, но у него было такое чувство, словно они оказались как-то друг с другом связаны и имели на этот мир какое-то право, которого у него не было.

Когда они сидели за десертом, раздались выстрелы, протрещала автоматная очередь. Разговор оборвался, все вслушивались в ночь. Немцу показалось, что офицер и полевой командир быстро взглянули друг на друга и отрицательно покачали головой.

– Это был один из ваших, – сказал канадец и посмотрел на полевого командира. – Это был «калашников».

– У вас хороший слух.

– Если бы все «калашниковы» были в их руках, – офицер кивнул в сторону командира, – было бы хорошо.

Из долины поднимался неумолкаемый вечерний шелест – шум электростанции, кондиционеров в конторах, магазинах и жилых домах, шум машин, мастерских и ресторанов. И дыхания спящих, подумал немец, любящих и умирающих; и эта мысль была ему приятна.

3

Он проснулся в четыре утра, как всегда просыпался после перелетов через Атлантику. Вышел на балкон. В долине лежал погасший город. Из сада шло благоуханное дыхание цветов. Было прохладно. Он разложил шезлонг и улегся. Даже не вспомнить, когда он видел столько звезд. Одна светлая точка двигалась; он следил за ней, потом потерял, снова нашел, снова потерял, нашел еще раз и проводил взглядом до горизонта.

К пяти часам посветлело. Небо из черного вдруг стало серым, звезды пропали, огни, кое-где горевшие в городе и на склонах, погасли. И тут же запели птицы, все разом, – громкий диссонирующий концерт, в котором иногда возникал обрывок мелодии, словно замаскированный привет. Не потому ли в разных культурах музыка звучит по-разному? Потому что по-разному поют птицы?

Он возвратился в комнату. В шесть должен быть завтрак, и в семь им выезжать. Он принял душ и оделся. В сумке с одеждой оказался незнакомый галстук. Должно быть, подруга всунула между костюмами после их споров. Ей ли переезжать к нему в Германию или ему к ней в Нью-Йорк, не попробовать ли им завести ребенка, не может ли он меньше работать – ему было непонятно, как можно было проговорить об этом всю ночь. Еще меньше он понимал, как после таких споров, которые довели их до ожесточения и опустошения, его подруга могла как ни в чем не бывало засунуть ему в сумку этот галстук.

Он снял трубку, не надеясь, что телефонная связь действует. Но связь была, и он набрал номер больницы, в которой несколько недель назад начал работать врачом его сын. Он ждал, пока позовут сына, и шорох в трубке напоминал ему давешний шум города.

– Что случилось? – Сын с трудом переводил дыхание.

– Ничего. Я хотел спросить тебя… – Он хотел спросить, не сможет ли сын прислать ему по факсу фотографию, поскольку при телефоне наверняка работал и факс. Но не решился.

– Что случилось, папа? Я на работе, мне нужно назад в отделение. Откуда ты звонишь?

– Из Америки.

Прошло уже несколько недель со времени последнего разговора с сыном. Было время, когда он звонил сыну каждое воскресенье. Но общение складывалось трудно, и со временем эту привычку звонить регулярно он оставил.

– Сообщи, когда снова будешь здесь.

– Я люблю тебя, мой мальчик. – Он никогда такого не говорил. Каждый раз, слыша в американском фильме, как отец или мать с легкостью говорят это сыну или дочери, он напоминал себе, что надо будет сказать это. Но для него в этом всегда было что-то тягостное. И для сына это тоже оказалось тягостно.

– Я… я… я тоже желаю тебе всего доброго, папа. До скорого!

Потом он спрашивал себя, не следовало ли сказать что-то еще. Что эти слова о любви он всегда хотел высказать. Или что, находясь так далеко от своего привычного окружения, он задумался о вещах, действительно важных для него, и что при этом он… Нет, лучше не получилось бы.

Выехали на четырех джипах: впереди офицер, за ним канадец, потом немец и последним – полевой командир. Каждый из них сидел на заднем сиденье, на переднем – водитель и второй номер. Канадец и немец хотели сесть вместе. Но офицер и полевой командир им не разрешили. «Но, инхэниеро» сказали они канадцу и «но, профэсор» – немцу. Если на дороге через горы все-таки окажутся мины, в одном джипе не должны взлететь на воздух сразу два наблюдателя.

Машины неслись со скоростью, представлявшей опасность для жизни. Было свежо, в открытом джипе ветер свистел в ушах, и немцу было холодно. Через некоторое время асфальт кончился, дальше пошла щебенка, потом земля с воронками от взрывов – поехали медленнее, но все еще достаточно быстро, чтобы немца бросало из стороны в сторону, хотя он крепко держался. К тому же ему стало жарко.

Дорога, петляя, шла вверх по склону. В середине дня у них должен быть отдых на перевале, на ночь они остановятся в монастыре на полпути в долину, а к вечеру следующего дня доберутся до столицы провинции.

– Вы можете мне объяснить, почему они не переправили нас вертолетом через эти идиотские горы? – У второго джипа прокололась покрышка, водитель менял колесо, и канадец предложил немцу хлебнуть виски из плоской серебристой фляги.

– Возможно, это вопрос протокола. В вертолете мы были бы в руках военных, а так мы в руках повстанцев в той же мере, что и в руках солдат.

– И вместо того чтобы договориться о протоколе, они готовы рисковать тем, что мы взлетим на воздух? – Канадец помотал головой и глотнул еще. – А вот я спрошу.

Но он оставил эту затею. Офицер и полевой командир стояли вместе и возбужденно что-то обсуждали. Потом полевой командир пошел к своему джипу, сел за руль, проехал по откосу мимо остальных машин так, что полетели из-под колес трава и земля, а канадец и немец отпрыгнули в сторону, и остановился посреди дороги перед джипом офицера. Канадец, воздержавшись от комментариев, снова протянул флягу немцу:

– У меня там есть еще.

4

Чем выше они поднимались, тем медленнее продвигались вперед. Дорога становилась все уже и все хуже. Она была пробита в осыпа́вшемся склоне, который с одной стороны уходил круто вверх, а с другой круто падал в долину. Временами им приходилось убирать с дороги обломки