Земля влюбленных - Валерий Николаевич Шелегов
— Я вас слушаю, охотовед из Якутска.
Как ясно и просто объяснить незнакомому человеку, зачем навязался к нему в гости?
— В самом Якутске живешь?
— На северо-востоке Якутии. На Индигирке.
— Любопытно.
— В этом году я третий раз поступаю в Литературный институт. Два года подряд срезался у вас на экзаменах. Мне нужны знания. На Индигирке их почерпнуть негде.
— На моем предмете? Два года подряд? Кому отвечал по билету?
— Вам.
— Не помню тебя! — похоже, Мальков был поражен своим беспамятством.
— А как у вас с творчеством? Вы поэт?
— Нет, прозаик.
— Кто нынче набирает семинар прозы?
— Лобанов Михаил Петрович.
— Лобанов — великий человек. Как я вам могу помочь? Расскажите о себе.
У порога, прощаясь рукопожатием, Мальков посоветовал:
— Все, что я могу для вас сделать, — не принимать экзамен. Идите с билетом отвечать к моим аспирантам.
Аспирант поставил мне тройку за безответное молчание на его дополнительные вопросы. Вопросы в билете мне были неизвестны.
Две тройки — непроходной балл. Конкурс бешеный. Хоть собирай монатки да беги без оглядки. Количество абитуриентов значительно поредело к последнему экзамену по литературе и русскому языку.
Ночь накануне провел бессонную и явился на экзамены с горящим воспаленным взором. «Разгром» Фадеева читал последний раз в школе. Другие темы тоже не прибавили мне содержательных мыслей. И опять озарение, опять благодать теплой волной, будто летним ветерком, огладила горящее лицо. Я успокоился, начал писать о днепропетровской студентке Оксане, о Лешем, чести русского офицера, о «хищниках». Рассказ получился. А вот перечитать написанное не успел. Время закончилось. Сдал работу и сразу же отправился в общежитие спать, с ног валился.
Утром поехал забирать документы. Списки зачисленных вывесили на доске объявлений рядом с канцелярией. Решил посмотреть, кто из знакомых поступил, прежде чем идти в деканат за документами. Нашел свою фамилию. Постоял, покурил. Бежит Юра Сергеев. Обнимает.
— Иди к декану, — хитро так посмотрел. — Тебя там ждут, наделал шуму своим сочинением. Хороший рассказ! Даже я прочитал.
И куда же девалось мое мужество. Шел в деканат заочного отделения, здание которого в смычке с Пушкинским театром, и было мне стыдно.
Галина Александровна встретила с улыбкой. Женщина она аристократичная и сдержанная.
— Мы тут всем деканатом читали твой рассказ. Исправляли ошибки в тексте похожими чернилами. Михаил Петрович ходил к ректору Егорову. Тебя зачислили по льготному ректорскому списку. Мы тебя все поздравляем. А уж как Михаил Петрович радовался! Смотри, не подведи его.
Часть 6 В Овсянке на Енисее
Занятие литературой
В конце августа улетел из Москвы в Красноярск. На установочной сессии разбирали мою повесть «Люди золота жаждут». Сокурсники сравнивали ее с «Печальным детективом» Виктора Петровича Астафьева. Профессор Лобанов нашел внешнее сходство с известным писателем.
В Канске ждут родители. К Виктору Петровичу Астафьеву, решил, обязательно заверну из Красноярска в село Овсянку.
В аэропорту «Домодедово» в книжном киоске случайно купил книгу Астафьева «Всему свой час». Факсимильное вступление автора:
«Занятие литературой — дело сложное, не терпящее баловства, никакой самонадеянности, и нет писателю никаких поблажек. Сорвешь голос — пеняй на себя. Захочешь поберечься и петь вполголоса, вполсилы — дольше проживешь, но только уж сам для себя и жить, и петь будешь. Однако в литературе жизнь для себя равносильна смерти».
Русскую литературу можно определить матерью русской души. Запечатленная в былинах и песнях народом, русская речь веками воспитывала и лечила народную душу. Слово определяло мироощущение человека, бытие и жизненный уклад.
В нынешнее время хаоса Россия стала библейской Вавилонской башней. Люди и народы перестали понимать друг друга. Даже на семинарах прозы Михаила Петровича Лобанова в Литературном институте этот «вавилонский вирус» ощущается.
Установочная ознакомительная сессия первого курса завершилась. Собрались на последний семинар. В какой-то момент перестаю сокурсников понимать.
За окнами аудитории во дворике дома Герцена рослые деревья. Дождик говорливый ворошит листву, мокрит черный асфальт. Тяжелые от влаги ветви прогнулись, едва заметно поддавливает их ветерок и легонько качает. Обычная осень обычного года. Но Москва гудит набатно от речей депутатов съезда. Грозное предчувствие беды висит над отечеством.
И как-то не по себе от страданий литературных героев, которым перемывают косточки семинаристы.
Я уже всем сердцем любил Михаила Петровича. Говорил учитель тихо и кратко, точно, образно, емко. Чтобы лучше слышать его, занимал место напротив преподавательской кафедры.
В завершение семинара стало тошно от перемалывания костей, бабахнул кулачищем по столу! Михаил Петрович отпрянул с удивлением. Повисла тишина.
— Страна гибнет. А мы тут…
Обидел учителя. Сережа Котькало — талантливый парень, москвич, дружит с Михаилом Петровичем. С Котькало мы нашлись еще во время вступительных экзаменов. Добрый малый.
— Деда обидел, — сокрушался Сергей.
Прощаясь с Михаилом Петровичем до следующего года, сознался, что улетаю к Астафьеву. Писатели-фронтовики Лобанов и Астафьев в литературе единомышленники.
— Передай Виктору Петровичу привет. Доброго здоровья ему.
Перед Михаилом Петровичем извинился за свой срыв.
Август догорал просветленными днями вперемежку с резвыми дождичками. Лето выдалось горячее.
Вокруг Москвы горят торфяники. Призрачная дымка напоминает о далекой Якутии; там тоже горят леса. Тоскую о Наталье и детях. Показал фото своей семьи Михаилу Петровичу.
Он улыбнулся:
— Валерий, вы такой одухотворенный, когда говорите о семье. Глаза так и светятся. Любите детей?
— До слез…
— Человеку надежный тыл необходим, особенно писателю. Без надежного тыла мы бы и войну не выиграли, — вздохнул Михаил Петрович.
На протяжении маршрута из транзистора около водителя троллейбуса слышно трансляцию со съезда народных депутатов. Ощущение катастрофы усиливается словесной враждой депутатов.
Лица пассажиров напряженные, угрюмые. Потные от тесноты люди внимательно слушают голоса народных избранников из Дома Союза.
Товарищи мои разъехались по городам и весям Советского государства. Успокаивало, что ждут отец и мама в Канске, семья на Индигирке: мир вечных ценностей. В этом мире весь смысл бытия — надежность, сила, мужество и нежность к любимым людям. Основа бытия в русском человеке — любовь к отечеству.
Литинститут одарил дружбой с прекрасными людьми. Профессор Лобанов Михаил Петрович духовным светом напоминал отца. В общежитии на седьмом этаже в комнате писателя Юрия Сергеева познакомился с поэтом Николаем Шипиловым. Приехал он несколько недель назад из Новосибирска. Искал на этаже знакомых. Поразили голубизна его глаз, откровенная чистота души. На этаже жил Толя Буйлов из Красноярска. Пока шел до его двери, забыл фамилию Коли.
— Писатель из Новосибирска приехал.
— Как фамилия?
— Глаза такие, будто на ладонях сердце держит, — высказал первое впечатление от знакомства с Шипиловым.
— Так это Коля Шипилов!
Я
