Бернаут - Виктория Юрьевна Побединская

О господи! Я закрыла ему рот ладошкой:

– Пожалуйста молчи!

– Жак, ты, кажется, краснеешь, – прошепелявил сквозь мою перчатку он.

– Это не моя книга!

Несмотря на то что половину его лица я закрывала, было видно, что глаза его смеются. После вырвавшегося нервного смешка я выдохнула.

– Это был первый и последний раз, когда я согласилась сесть на мотоцикл.

– Это был первый и последний раз, когда я тебе позволил это сделать, – согласился Бланж. – А теперь, может, ты с меня слезешь?

– А, да, конечно. – Я неловко поднялась. – Ты цел?

– Я в «черепахе». Как чувствовал. А ты?

– Я тоже вроде.

Хотя ободранная кожа на руках саднила, колени до сих пор дрожали, а в левое как будто воткнули нож – так его пронзило болью. Но я не стала признаваться. Не в то время, когда Бланж с видом подстреленной собаки смотрел на застрявший в зарослях кактусов мотоцикл, очевидно придумывая, как бы его оттуда вытащить.

– Есть идеи? – с безнадегой в голосе спросил он. – Потому что, если у тебя в ботинке не припрятан мачете, у нас большие проблемы.

Он был прав. Мне кажется, я побила рекорд своего невезения. Потому что это было единственное скопление кактусов на милю вокруг, и мотоцикл Бланжа влетел аккурат в его центр, застряв между несчастными сагуаро – чтоб их ЮНЕСКО вычеркнуло из наследия – передним колесом.

Я безнадежна.

– Может, позвонить парням, чтобы за нами приехали? – глядя себе под ноги, чтобы не встречаться глазами с Бланжем, предложила я.

– А есть с чего?

Он достал из кармана свой телефон, экран которого треснул пополам, не выдержав падения. А свой я оставила в комнате, даже не подумав, что он может пригодиться.

– Еще идеи? – Он помассировал пальцами переносицу.

– Прости меня, – прошептала я.

– За что?

И он еще спрашивал?

– За эту затею. За невезение. За то, что, как обычно, нелепа и неуклюжа, – шмыгнув носом, пробормотала я, носком ботинка пиная лежащий на дороге камень. – За то, что мы застряли здесь. Где-то в пустыне Аризоны, где даже дальнобойщики не проезжают. А потом спустится ночь, мы замерзнем здесь, и нас съедят шакалы… – Но не успела я закончить свою заунывную песнь, как поняла, что меня уже никто не слушает. Направившись прямиком к сагуаро, Бланж уничтожал наследие ЮНЕСКО, ступая прямо на него и пиная своими мотоботинками. Благо сделаны они были из плотного пластика.

А потом раздался такой отборный мат, что уличные банды Южного Централа бы позавидовали. Я зажмурилась. Господи, хоть бы он там сам не застрял вместе с мотоциклом. Но тут взревел мотор. Из-под заднего колеса мотоцикла полетели ошметки национального наследия.

– Пожалуйста, пожалуйста, пусть у него получится, – тихо молилась я.

Наконец мотоцикл выскочил из зарослей. Бланж – следом на ним, все так же матерясь и отряхиваясь от прилипших к костюму колючек. На лице его было написано столько эмоций, что я даже побоялась спрашивать. Стараясь не хромать, молча подошла и тихонько уселась сзади. А потом сагуаро остались позади, растворившись в облаке пыли из-под колес.

***

Если бы киноакадемия могла присуждать премию за самое эпичное возвращение, то мы с Бланжем точно взяли бы «Оскар». Пыльные, ободранные, мокрые от жары и растрепанные, как подравшиеся птицы, – по крайней мере, я могла представить, как выгляжу сейчас, сняв шлем, во всем великолепии моих торчащих в разные стороны волос. Уверенной (а некоторые – хромающей) походкой мы плелись к себе в номер под взглядами встречающих.

– Поругались, что ли? – услышала я тихий вопрос Лил.

– Кажется, подрались, – ответил кто-то.

Спрашивать в открытую никто не решился.

Когда дверь за нами захлопнулась, Бланж тут же ввалился в ванную, а я тяжело вздохнула и опустилась на кровать. Нога аж пульсировала от боли. В душе включилась вода. Значит, у меня было минимум пятнадцать минут, пока Беланже не вернется. Зажмурившись, я принялась стягивать с себя ботинки, а следом и штаны, стиснув зубы и скрипя ими от боли. Кожа на коленке стерлась до крови, и вокруг уже налился огромный синяк.

Закрыв глаза, чтобы не видеть всего этого, я откинулась на кровати, пытаясь успокоиться под звук мерного вращения лопастей вентилятора.

– Ты почему не сказала?

Не успела я даже прикрыть свои розовые трусы в белую ромашку, как Бланж, с мокрыми волосами и в одних лишь спортивных штанах, опустился передо мной на корточки, коснувшись места чуть ниже ссадины. Я отдернула ногу.

– Сильно болит?

Теперь он смотрел на меня снизу вверх таким взглядом, что я не знала, куда спрятаться. Ему ведь наверняка досталось больше, а я еще и изображаю из себя маленькую девочку.

– Да что я, в детстве коленок не разбивала? – насупилась я и сложила на груди руки, закрыв ими сердце. Как будто если вцепиться в себя сильно-сильно, проще будет сдержать слезы. Почему-то в этот момент вспомнились все те случаи из детства, когда я плакала, изо всех сил сжимая рану и представляя, что, если надавить, она исчезнет, но боясь сказать маме или отчиму.

Бланж аккуратно пощупал лодыжку.

– Вроде ничего не сломано, вывиха тоже нет. Только ссадины. Ну, и синяк размером с Оклахому, – добавил он. А потом, улыбнувшись, вдруг подул на коленку. И тут я расплакалась.

Как будто дыра в душе, которую все эти годы прикрывала листком бумаги, уверяя всех, что все в порядке, вдруг снова оголилась.

– Эй, ты чего? – растерялся Бланж.

Я лишь покачала головой. «Ерунда, не бери в голову». Просто перенервничала. Бывает. Сейчас я возьму себя в руки, и все пройдет. Но он, поднявшись, заключил меня в объятия.

– Жак, ну не плачь. Это же я виноват, не ты. Правда.

Ком в моем горле стал еще больше.

– Не стоило пускать тебя за руль. Тем более вот так, без подготовки.

– Это ты прости меня, – прошептала я, утыкаясь лбом в его мокрую после умывания кожу. – Я не должна была лезть к Марсу. Тем более специально, чтобы тебя позлить.

Он крепче обнял меня, прижав к себе обеими руками. И я готова была врасти в него: мне стало так спокойно в его объятиях.

– И ты меня прости. Я тоже частенько веду себя как идиот, – ответил он, чуть отодвинув меня, чтобы посмотреть в глаза. Обычно в них бушевал ураган. Беспощадная стихия, разрушительная и внезапная. Налетевшая на меня неожиданно, вмиг перевернувшая все в жизни вверх дном. И все, что мне оставалось, – лишь смириться и как-то жить дальше. Но теперь я знала: Бланж мог быть и