Бледные - Гектор Шульц

– Это Шопен? – неожиданно спросила она, прислушавшись к игравшей музыке.

– Да. Ноктюрны.

– Красиво. И грустно.

– Меня он успокаивает, – вздохнул я, понимая, что давить на Васю не стоит.

Мы еще немного поболтали ни о чем. Вася рассказала, как идут дела с альбомом, а я посмеялся, когда она поведала историю о том, что Андрей все-таки не выдержал доебов Розанова и дал тому в морду. В который раз. В остальном песни для альбома писались. Медленно, конечно, но писались.

Спать мы легли ближе к полуночи. Я постелил Васе в маминой комнате, показал, где включается свет и отправился к себе. А потом подскочил, как ужаленный, в три часа ночи, услышав Васин сдавленный крик. Вскочив с кровати, я бросился в ее комнату и, включив свет, испуганно посмотрел на Васю, которая сидела в углу комнаты, поджав ноги и смотря в стену безумным взглядом.

– Прости, – хрипло пробормотала она, подтягивая колени к подбородку.

– Кошмар приснился?

– Типа того, – кивнула Вася и подняла на меня глаза. В них я снова увидел боль. И животный ужас. Нет, кошмары так не пугают. Так обычно пугает реальная жизнь.

– Хочешь поговорить?

– Не особо, – скривилась она и, чуть подумав, добавила. – Яр, а можно… ну… можно я с тобой посплю?

– Эм… да. Наверное, – смутился я. – Но у меня кровать маленькая.

– Я тоже далеко не Блодвен, – нервно улыбнулась она и с мольбой посмотрела на меня. – Я немножко. Просто страшно одной.

– Хорошо, – вздохнул я, протягивая ей руку. – Пойдем.

Она легла рядом со мной, как маленький котенок. Дрожащий и напуганный. Свернулась комочком и положила голову мне на плечо. Порой она вздрагивала, когда проваливалась в сон, потом ерзала, пытаясь улечься поудобнее. Успокоилась только тогда, когда я осторожно ее обнял.

– Прости, что вот так влетела без приглашения, – тихо пробормотала она, поглаживая пальцами мою руку.

– Всякое бывает, – так же тихо ответил я. И в ночной тишине мой голос впервые зазвучал нормально.

– Просто я… поломанная, Яр.

– Я тоже поломанный. Пытаюсь вот себя починить, – улыбнулся я, но Вася только вздохнула и, поерзав, повернулась. Теперь ее голова лежала у меня на груди.

– Нас не починишь. Мы всегда поломанными будем.

– Возможно. Но попробовать-то стоит?

– Это все… папа, – последнее слово Вася словно выдавила из себя. Как гной из очень болезненного нарыва.

– Понимаю, – кивнул я, но Вася неожиданно напряглась.

– Нет. Не понимаешь.

– У меня была мама…

– Мама не трахала тебя с тринадцати лет! – воскликнула она и, сморщившись, заплакала, уткнувшись лицом мне в грудь.

– П-п-прости, – неловко пробормотал я. – Я не знал об этом.

– А он трахал, – голос Васи звучал глухо и очень больно. Он жалил похлеще игл и шнура от утюга, которым мама любила расписывать мою спину. – Через день, через два. Когда ему вздумается. Просто заходил в комнату, ложился в мою кровать и… трахал.

Я промолчал, понимая, что любые слова сейчас будут лишними. Только покрепче обнял дрожащую, плачущую девчонку.

– В четырнадцать я маме об этом рассказала. А мама мне не поверила. Папа потом, когда она на работу ушла, меня избил. И руку сломал, когда вытаскивал меня из-под кровати. Сказал, что в следующий раз просто убьет, если еще хоть кому-нибудь скажу. А ночью он снова пришел ко мне, Яр. Когда мама умерла, он совсем обезумел.

– Это не человек. Это чудовище, – прошептал я. Мое сердце ныло от боли. Той боли, которую выливала на меня Вася.

– Хуже. Он хуже чудовищ, Яр, – пробормотала Вася и, шмыгнув носом, снова заплакала. – Я бежала, но он всегда меня догонял. Догонял и тащил к себе. Сейчас я тоже сбежала. И я не вернусь домой. Лучше вены себе распишу, лучше в окно шагну… сдохну, но не вернусь.

– Тише, тише, – ответил я, поглаживая ее по голове.

– Я устала. Я пиздец как устала от этого. Устала маски носить, устала плакать, устала шрамы прятать, – Вася резко вскочила с кровати и, включив ночник, задрала футболку, показав мне свою спину. Моя спина была не лучше, но на Васиной бледной коже шрамы смотрелись еще ужаснее. Смутившись, Вася снова нырнула в кровать и прижалась ко мне. Словно я мог защитить ее от этой боли. Нет, не мог. Трус, все еще живший внутри меня, ни за что бы на такое не решился. – Для меня было радостью, если он не приходил домой. И болью, когда я слышала, как ключ проворачивается в замке. А он… он… просто приходил и трахал. Будто по праву. Будто так надо. Будто… так правильно.

– Надо в милицию обратиться…

– Нет! – воскликнула она. Ее губы дрожали не от гнева. От страха. – Нет, нет, нет…

– Вась.

– Нет, Яр. Нет.

– Побег ничего не изменит.

– Знаю. Но… мне стыдно, – скривилась Вася. – Стыдно будет в глаза смотреть людям. Рассказывать. Ты… ты мой друг. Больше, чем друг, наверное.

– Я поломанный, – вздохнул я. – Я пойму.

– Да, поймешь, – кивнула она. – Я уеду, Яр. Анжела вернется и я к ней пойду.

– Я тебя не выгоняю. Успокойся.

– Спасибо. Спасибо, что выслушал. И не осудил. Яр?

– М?

– А в нашем городе… ну, есть нормальные семьи? Или только поломанные? Как наши. Марта вон с бабкой живет, которая ее лупит постоянно. У Энжи мать с мужиком жила, который любил, напившись, ее за жопу хватать. У Насти… ну, девчонки из моей школы, каждый день синяки новые. Она их под одеждой прячет, а все равно видно. Кажется, что нормальных-то и нет, Яр.

– Не знаю, – честно ответил я. – Хотелось бы верить, что есть.

– И мне хочется верить, – снова кивнула Вася. – Хочется верить, что родители любят детей, а не полосуют их ремнем за косой взгляд. Не трахают ночью, навалившись сверху так, что дышать невозможно. Знаешь, Шакал как-то сказал, что мы давно живем в ином мире. Что мы все давным-давно сдохли. Что мы в персональном Аду и расплачиваемся за свои грехи. Но каким тогда страшным был мой грех, если в наказание за него меня ебал собственный отец?

– Нет, Вась. Это не Ад, – вздохнул я. – Это наше Чистилище. И от нас зависит, выплывем ли мы, или же пойдем на дно.

– Я не вернусь домой, – повторила Вася. – Пока он там… я не вернусь. А когда он сдохнет, я сожгу все в моем доме. Мебель, одежду, каждую ебаную вещь. Может тогда мне полегчает?

– Может быть, – кивнул я и, улыбнувшись, заглянул Васе в глаза. – Мне полегчало.

– Правда?

– Немножко. Самую малость.

– Надеюсь, что так и будет. Спасибо, Яр… ну, что выслушал. И не осудил.

– Пустое, – тихо ответил