Проводки оборвались, ну и что - Андрей Викторович Левкин

есть. «Степ» типа густой тянучки с крошками печенья. Российский, вроде. Brasilica, «цукерки зi смаком рому», дублировано и на русском. Шоколадные, внутри щель, оттуда сочится бежевая слизь. Красивая обертка, темно-красная с зеленью и синим, надписи золотым. Изображен тукан. Ей-ей, это тукан.

Как на Новый год от Деда Мороза. Правая колонка такая же, но этот мешок складываешь почти сам. У всех они разные, так что выйдет ровно твоя идентичность. Сложил сегодня – она сегодня такая. В мешок можно совать не только конфеты, а и бижутерию, сувениры, птиц колибри, чашки в виде фруктов, кружки с надписями, домашние тапочки с головами котов, глядящими вперед. Певицу Тамару Миансарову, картину «Днепр в лунную ночь», поеживания при входе в холодную воду, прочее, что не называется никак, но знаешь, что это у тебя было или есть. Все это тоже сделается рутиной, оказавшись в мешке. Ах, физиологическая апроприация всего подряд, опубличивание собственных ништяков становится твоим экзоскелетом, тот срастется с позвоночником, требухой и мозгом. То ли он панцирь, то ли разъем с контактами. Внутри под панцирем какой-то белесый, мягкий жирный шитик-ручейник. Минимально пошевелиться не может, зафиксирован этими связями. Социальный скелет, в котором ты вроде неуязвим, когда его надел. Практически колобок. Это была бы неплохая стоп-фраза, но не будет, уже написано «это была бы…». Эмоция помешала, вышло бы неплохо, не успел замереть.

А и в рутине есть кайф. Вещество кайфа стандартно, важны воспроизводимость и надежность. У всех полно своих рецептов, но его возникновение – загадка. Внутри девушки в произвольный момент рождается маленький гусенок, он хочет неопределенного, пусть и небольшого, но важного. И у него получится. Молекула желания расползается, будто впрыснута в человека, хочет размножиться в нем. Его индрии безотчетно задрожали листочками, ища себе то ли применения, то ли пропитания: то ли голод, то ли выпить, то ли либидо. И, ощутив суть молекулы, отправляют сценарий конкретным группам мыслей и органов. Хотя кайф же не от одной причины, он составной. Не просто ж выпить, а и детали. Физиология, погода, милые дополнения: ехать на велосипеде и махать руками. Желание должно обслуживать такую сетку. Конфеты тоже фишки невидимой сети, грибы тотальной структуры из конфетопроизводящей и конфетопотребляющей систем, а между ними все тот же зазор, но здесь уже понятный. Да, а вот когда-то очень понравилась какая-то песня, музыка, потом ее забыл, ни разу не вспоминал и не знаешь, что она была. Если она тобой и управляет, неосязаемая?

О_ооуО_О

Справа от памятника Цeппелинам столь же монументальные ландмарки, клипы с маркировкой Грейтестс и Олдиз. Мемориал некой – в общем, условной – эпохе. Стоишь тут, куда идти? Не как выбраться, а в принципе. Небольшие лейблы видны плохо. Можно сменить поляну на джаз, оперу. К аутентикам на виоле де гамба? Le Chevalier de Saint-Georges? Хинастера, Барток? Имеются саундтреки и попса-попса. Кейдж с препарированным ф-но. Но поляну менять нехорошо, исходно же рокеры.

Но (отмотал ниже 10): Спаркс. «A Steady Drip, Drip, Drip». Альбом 2020-го. Sparks живы с 1971-го. В русскоязычной Википедии на них навесили глэм-рок, арт-рок, психоделический рок, протопанк, синтипоп, нью-вейв, альтернативный рок, диско. В английской короче: Art pop, glam rock, synth-pop. Два брата, Ron (keyboards) and Russell Mael (vocals). Рон и Расселл Маэлы. Из Лос-Анджелеса. Выросли в Pacific Palisades, это за Санта-Моникой в сторону Малибу. В 2019-м мы ночи три жили в Calabasas’е, ездили туда-сюда в LA, проезжали мимо. С виду там нега и роскошь, но Pacific Palisades место не тусовочное, а резидентское. Образование у Маэлов приличное, both attended UCLA, Ron studying cinema and graphic art and Russell, theatre arts and filmmaking. Само собой, в Sparks был и другой народ, но они менялись, а узнаваемость и продукт – Маэлы. Расселл с диким диапазоном, по виду мимикрирует под Болана из T-Rex’а, гиперактивен на сцене. Рон за кибордом в темном пиджаке (часто), белая рубашка (почти всегда), тем более почти всегда галстук-селедка (разные), зализанные назад волосы, полугитлеровские усики. Сидит истуканом, интенсивно кривляется глазами.

A «Steady Drip, Drip, Drip» не великое прошлое, а реальное настоящее, славный альбом, кто его аудитория? Какое целеполагание у группы «Искорки», существующей 50 лет и сделавшей новый альбом? Не ремейки, не старый материал, новый – 50 лет всему проекту, только у альбома никакой юбилейной составляющей. Нет темы возвращения (предыдущий, Hippopotamus был в 2017-м, а всего у них альбомов штук 25). В какой мере «Drip, Drip, Drip» очаровал ныне доминирующую часть слушателей? Ощущается ли он живым лишь теми, кто помнит их предыдущие? Или живость в том, что они еще могут работать как всегда? Кого альбом заинтересовал – может, и живость теперь имеет какие-то другие свойства и параметры?

Например, «Left Out In The Cold». У героя что-то не сложилось, ну и Now I’m left out in the cold / Left out in the cold / Left out in the cold / Left out in the cold. Это припев, он преувеличенно грудным голосом с примыкающим к нему мягким подвыванием О_ооуО_О (четыре раза). Нет, не предъявлю точно, звуковая завитушка из звука „о“: вверх, вниз, вверх, еще раз вверх. На официальном клипе – район Новой земли или, минимум, Шпицберген, а так-то Left Out In The Cold идиома: выставлен на мороз, вычеркнут, послан на. Но есть надежда: Someday I’ll be warm again / Someday back in form again / Someday I’ll be hot again / Have another shot again. Надежда обломается: Now I’m left out in the cold, с тем же звуковым горбиком.

Справа маячит The Who, «Tommy». Опера. Совсем монументальная торжественность, опера же. Все еще остается невыясненным – что ж такое 60–70-е, их двери, свобода, peace & лав, почему свобода увяла в нулевых и десятых (как это видим мы – понятно, кто «мы», возрастное). Когда все делают свои вещи сами, – конечно, свобода. А какая бывает другая? Частная – это личные двери, не очень-то социально, хотя песни о ней ее социализируют. Мутируют к среднему пониманию, размазанному, а для того свобода – большой пафос, склоняющий к крупным жанрам. Например, к опере.

В 60–70-х будущее как-то нависало над всем каждый день: все подряд движется вперед, всякий день продолжает предыдущий. В любой отрасли происходит нечто отчужденное от человеческих намерений, они работают в пользу Проекта. Был какой-то всеобщий нечеткий проект, важный всем и всем в кайф. И сам по себе неплох, а будет совсем замечательно, как иначе? Даже не