Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева
Может, и не было ничего вовсе, а всё то — просто страшный массовый сон. Только проснулись люди, а вокруг всё та же мёртвая тишина, которую пронизывает чей-то крик перед смертью да постоянный страх?
Боялись смотреть люди туда, где ещё вчера жила, пела под мелодию ветерка белоствольная роща. Боялись и стыдились за тех людей, которые сделали это. Да и люди ли то сделали?
Рощи не стало. Только мёртвое пепелище.
Утром следующего дня, только-только блеснула заря в дольнем тумане, как Васятка уже был на хуторе.
Вышел куда-то: старика в избе не было, хотя мокрая одежда его висела на изгороди — с неё капало.
Холодный дом деда стоял словно вымерший. Мальчишка обошёл вокруг. Вновь вернулся в избу — пусто.
Скоро дядька появился. Тяжело ступая, протащился мимо подростка и, приставив лопату со следами чёрной земли к стенке, сел на ступеньку крыльца.
— Похоронил Серёжку, — через долгую паузу печально выдохнул. — Не головёшкой же ему тлеть.
Васятка заплакал. Слёзы лились сами по себе. Мальчишка их только лишь сглатывал.
— Он так кричал, так кричал, — проговорил сквозь рыдания.
— Закричишь тут, — дядька ладил себе самокрутку, а заскорузлые руки его мелко дрожали.
— Он не от боли, не от огня кричал, — вспылил, негодуя, мальчишка. — Серёга терпел, он до последнего терпел, а кричал от ненависти: «Умираю за Родину! За Отчизну!»
— Отчаянный был парнишка. Смелый до безудержу, — глубоко махорочным дымом затягиваясь, произнёс согласно старик. — Он же ко мне шёл. Я ждал его. А он, вишь, почуял погоню, сразу в сторону от хутора стал уводить. Слышал я тех собак почти рядом, потом стихло. Увёл их.
— А спрятаться? — поинтересовался подросток, наивно полагая, что можно было что-то придумать.
— Куда от собак спрячешься? — задышливо кашлянув, сказал дядька. — Если эта тварь тебя учуяла, то уж не отпустит, от злости рваться будет, — в мрачный голос старика пробилась отчаянная нота. — Ты, Васька, книжку-то, котору тебе Серёга дал, на виду не держи. И так, чтоб никто из девок не видел. Пойдём — помянем парня. Я ему тюпки сготовил.
В избе было холодно и неприютно. Старик усадил мальчишку за стол. Поставил перед ним чашку с размоченным хлебом в молоке:
— Ешь. Он набегается по округе, порой не по разу. Прибежит голодный-голодный. Я для него всегда хоть со стаканчик да молочка сберегу. Поест, отлежится и снова убежит. А куда? Порой и сам не знает, куда его занесёт. Если только и отдохнёт, коли в лагерь на день-два уйдёт.
Глазами Васятка поел бы всё разом, но сдерживался, укоряя себя за то, что это чужое.
— Ешь, ешь, — отлично поняв подростка, дядька был настойчив.
Сам он ничего не ел. Скрутил себе новую козью ножку и налил полный стакан самогонки. Выпил залпом — и заплакал.
— Я ж к нему душой так прикипел, так прикипел. Уйдёт, а у меня сердце на разрыв. А в этот-то раз сердце-вещун вовсе покоя не дало — изнылось, исстоналось. Серёгу, видимо, когда били, страшно били, — у меня всё тело кровавыми пятнами покрылось. И всё мне тогда ясно стало.
Дед выпил снова полный стакан. Проговорил заплетающимся языком:
— Уходи. Иди не прямой дорогой. Скоро понаедут первач пробовать. Спать лягу. Приедут так приедут. Я им и не нужен бываю. Хозяевами тут…
Когда Васятка, памятуя о наказе, сразу же свернул к лесу, до него долетело:
— Ты ко мне дня через три приди. Если жив останусь, ждать буду.
19
Через три дня Васька убежал к дядьке, предупредив старшую сестру, что тот, может, картох даст.
На подходе, ещё издалека, он увидел, что у крыльца стоит вороная лошадь. Это напрягло, и мальчишка уменьшил шаг. Скоро какой-то полицай запрыгнул в седло и отъехал. Когда проносился мимо мальчика, бросил на него быстрый взгляд. Вася узнал в нём того полицая, который несколько дней назад не дал мордатому ударить его плёткой.
С опаской подошёл к дому дядьки Коли. Тот выжидающе стоял на крыльце и тревожно смотрел в небо, где, медленно и упрямо бороздя синее просторное поле, летела «рама», о назначении которой хорошо знал и подросток.
— Ищут? — понимающе спросил он, когда подошёл к крыльцу.
— Ищут. Который день висит над лесом, — старик понял его.
— А могут найти? — дрогнул мальчишеский голос.
— Могут, — дядька тяжело вздохнул. — По дымам могут выследить, — с раздражением сказал: — Вишь, беда какая… — и показал опухшую в щиколотке ногу. — Подвернул… А как? Не заметил. Теперь хоть плач, — спросил озабоченно: — Есть будешь? У меня тут немного молока есть. Тюпки тебе намочу. Пойдём! — и, распахнув широко дверь, хромой утицей перевалился через порог.
Васятка, невольно сглатывая кислую слюну, вошёл следом. Мальчишка старался есть не спеша, как будто и не голоден вовсе, тем более всё это время старик пристально смотрел на него. Неожиданно спросил:
— Помнишь, в прошлом мае отец тебя брал с собой на крякву? — уточнил: — Туда далеко, на глухие болота.
— Помню! — оживился Васятка. — С нами ещё Пирогов был и ты тоже.
— А дорогу туда помнишь? — взгляд старика стал пронзительно-напряжённый.
— И дорогу помню! — невольно чутко смекнув возможную вероятность вопроса, с внутренней дрожью повторил: — Помню! Очень даже хорошо помню! Мы же с папкой и раньше ходили. А потом ещё снова с тобой.
Старик молча тянул свою козью ножку.
— Один дойти сможешь? — спросил в упор после долгого молчания.
— Да, да, конечно, — сдерживая набухающие эмоции, тихо ответил подросток. — Там же ещё избушка есть — старое зимовье. Папка сказывал, что он ещё со своим папкой сюда ходил.
— И старое зимовье есть, — согласился дед. — Надо бы сходить туда, — с особым акцентом на это «туда». — Только, боюсь, — не дойду. И коковылка не поможет, — указал рукой на палку, которую не выпускал из рук.
— Так давай я пойду! — выкрикнул возбуждённо Васятка. — Сбегаю вмиг: сегодня там — завтра тут!
— Ишь, как вспыхнул огонь, — отозвался старик с жалостливой грустью. — Кровь из носа надо туда бежать, — и снова замолчал надолго. Заговорил наставительно: — Скажешь Машке, что у меня дня два будешь. Дядька ногу, мол, повредил, помочь надо.
Мертвенно цепенела ночь. Долго не мог уснуть и, подгоняя растянувшееся время на неведомо сколько, Васятка в нервном ожидании провёл всю ночь.
Рано-рано утром, накануне предупредив старшую сестру, подросток подхватился и выскочил на улицу.
Сквозь вешний синий туман слабо, но настойчиво пробивался на восточной стороне розовато-жаркий свет нарождающейся зари.
Скоро был на хуторе, где старик, встретив его, поинтересовался:
