Безмолвие тишины - Анна Александровна Козырева
Мерно ударил одиночный колокол над округой, и под крики:
— Едут! Едут! — к храму подкатил свадебный кортеж — на шести подводах пожаловал с шумными дружками весёлый жених, во всю ивановскую растягивавший гармошку, которую картинно держал в руках.
Многие из них были в полицейском одеянии. Почти все украшены нарядными бантами и вышитыми рушниками.
Скоро улыбающиеся всем сразу жених и невеста чопорно вышли на солею, где отец Исидор обстоятельно повёл чин венчания с чётким сохранением выверенных временем действий.
Между тем какой-то настырный парнишка с сиротской сумой на плечах проталкивался среди плотно стоявших людей. Иногда он останавливался. Добрался и до Маши с сёстрами в уголке.
— Уходите, быстро уходите, — прошептал настойчиво.
Благоговейный трепет во время венчания, казалось, пронзил Машу насквозь; да и как было не разинуть рты от любопытства многим, особенно молодым, которым лицезреть нечто подобное выпало впервые в жизни.
Уходить вовсе не хотелось, однако девушка поверила предупреждению и, подхватив сопротивляющихся сестёр, пробилась к выходу.
На широком крыльце шеренгой стояли полицаи из тех, кто приехал на подводах. Из святилища выпускали, а вот туда — никого, разве только немцы и финны могли втиснуться в переполненный храм.
Гул страшной стрельбы долетел до слуха, когда девочки, оставив позади Егорьевское, спешили в сторону родной деревни. При первых же страшных звуках Любонька и Лизка, ухватив Машу, сами потащили её вперёд.
Навстречу им стремглав мчался перепуганный не менее сестёр Васятка. Бежал мальчишка с хутора.
Старик был непривычно напряжён. Как только подросток появился перед ним, принял его безразлично: ну пришёл и пришёл, и сиди смирно.
Ради необходимой видимости спросил скорее отстранённо, чем заинтересованно:
— Сёстры-то как?
— Машка с девками побежали в церкву венчанье смотреть, — на прозвучавший ответ дядька отреагировал моментально, резко приказав:
— Беги! Срочно беги! Не дай Бог, — со стоном прогнал дед мальчишку. — Верни этих дурочек домой.
И вот сейчас, когда встретил на окраине села девчонок, подросток, внимая доносившейся стрельбе, возбуждённо скомандовал:
— Бегите домой! Домой!.. — сам рванул в село, откуда удирали уже не только его сёстры — навстречу толпой неслись, в сутолоке обгоняя друг дружку, перепуганные люди.
Васятка выдернул за рукав из толпы мальчишку:
— Что там? — исподволь он догадывался, кто там мог стрелять, и получил ожидаемый ответ:
Там партизаны, там партизаны… — на выдохе проговорил остановившийся мальчишка. — Всех, всех перестреляли.
— Партизан? — у Васьки волосы от страха поднялись дыбом.
— Нет! Партизаны всех в церкови перестреляли.
Мальчишка ещё что-то пытался сказать, но Васька бросился туда, откуда убегали люди.
На площади у соборного храма, плотно окружённого серой солдатской цепью, партизан на подводах не было.
Была нервозно взвинченная суета: из церкви выносили тела убитых немецких офицеров, трупов было много.
В стороне, где шумно суетилось несколько рыжих финнов, Вася увидел в разодранной нищенской одежде Сергея, которого крепко держали два солдата. Внезапно Серёга вынырнул из-под их рук и бросился бежать. От неожиданности финны вдогонку устремились не сразу.
Стремглав дал дёру вон из Егорьевского и Васятка.
Шепотком неслось из уст в уста по округе, сколько немцев и каких побили партизаны. Чистили в храме не один день. Вырыли за селом общую яму, где и схоронили большинство. Под отдельным берёзовым крестом упокоились местный комендант — любитель зрелищ — и несколько офицеров.
Были среди погибших и гражданские, кто не поверил предупреждению нищего парня.
Исчез отец Исидор, которого, сколько ни искали, среди трупов не оказалось. Никто больше не видел и невесту с женихом.
С тех пор церковь стояла в Егорьевском наглухо закрытой.
18
Через несколько дней, ввечеру, распята была напряжённая тишина. Со злобным лаем, оглушившим округу, в ближайшей берёзовой роще собаки кого-то неистово гнали покорной добычей.
И вскоре, насильно выгоняя из домов всех подряд, по деревенской улице перепуганной толпой полицаи на лошадях погнали людей за околицу к ближайшей от дороги опушке.
И все увидели, что из лесной чащи выволакивают избитого парнишку, в котором с трудом можно было узнать нищего побирушку, проходящего порой по Залесью.
Сергей (не узнать его Васятка не мог), пьяный от потери крови, которая вовсю сочилась из него, еле-еле волочил ноги. Подтащив парнишку к берёзе в центре опушки, его туго привязали к белому стволу.
Рыжий финн, всё время наблюдавший в отдалении за происходящим, тяжёлой развалистой поступью подошёл к берёзе и, схватив Сергея властно за шею, чересчур громко обратился к нему по-русски:
— Ты думал, можешь бегать от наш патруль? — и, растянув на круглом рыжем лице кривую улыбку, обернулся к сбитому в толпу люду и угрожающе произнёс: — Мы всех партизан догоним. Всех! Так и говорите своим партизанам, которые прячутся у вас.
Он властно взмахнул рукой, — ослепительно белая вспышка озарила поляну. Мир качнулся — и невыносимая жаркота, жаркий обжигающий огонь схватился у ног Сергея, который перехваченным болью голосом закричал:
— Умираю за Родину! За Отчизну! — и раз, и два успел повторить, слабея, те слова.
Поздно вечером, невольно поминая погибшего, тётка Сошка сказала:
— Сгорел, как струна, парнишка. Какой был кучерявый, какой красивый. Какой бы жених был нашим девкам, — и, сглотнув слёзы, выдавила сокрушённо: — Имя-то токо не знаю, кого поминать.
— Серёга был, Сергей, — негромко сказал подросток.
— Откуда знашь? — одновременно спросили в два голоса старуха и Маша.
— Оттуда… — промычал Васька и выскочил из-за стола.
Верно, он проплакал всю ночь и если засыпал когда, то точно плакал во сне. И постоянно набатом звучали в нём слова:
— Умираю за Родину! За Отчизну!..
Сказочно озарившись от огня, берёзовая роща горела в дегтярной тьме. Под утро ветер-спаситель подогнал тучное облако, — и обрушившийся дождь прибил хищное пламя, оставив местами скорченные обожжённые листья на обгорелых деревьях. Любимой рощи не стало. Умерла роща.
И после дождя очагами продолжало слабо тлеть пожарище. Струйками повсюду тянулся дымок от чёрного кострища-пожарища; когда налетит ветер — взволнует, вздымит. И долго по округе ещё падал дождь из золы зольной, пепельно-седой.
Замерло всё вокруг. В который раз вновь родилась мёртвая тишина. Притаились люди в домах.
Когда фашисты сожгли семью Малашенкова, селян это ошеломило: ниже придавило к земле, ожесточило, но чтобы, немилосердно озарив огнём округу, сжечь рощу, чтобы человека сжечь там…
Что-то ещё будет?
Боялись смотреть в ту сторону, где ещё вчера с неотразимой силой жила зыбкая память, связывающая каждого с прошлым, таким далёким, таким мирным. Да и когда было
