Том 2. Вторая книга рассказов - Михаил Алексеевич Кузмин

– Но, может быть, возможно еще не только вернуть вашего супруга, но и обратить блудного сына?

Пардова покачала головою сомнительно.

– Едва ли! Сделаю последнюю попытку. Знаете, я, кажется, готова на какие угодно жертвы для братьев; если б у меня были деньга, я все бы их отдала обществу.

Нелли, вопросительно глядя на умолкшую Катю, несколько сухо заметила:

– Это делает честь вашему усердию.

– Хорошо бы, если бы это было исполнимо, так как многие члены очень, очень нуждаются! – проговорил Петр Павлович особенно благочестиво.

Быстро взглянув на собеседника, хозяйка сказала:

– Но что об этом говорить? Вы знаете, что у меня лично нет ни гроша. Но я боюсь еще одного. Это – болезнь Жозефа (вам, конечно, известно), она все усиливается, и я боюсь…

– Что он не выдержит? Вы, конечно, обращались к врачам?

– Разумеется. Все в руке Божией: если мне суждено овдоветь, это будет испытание, большое испытание, но я его вынесу. Я боюсь худшего. – И она поднесла свой платок к глазам, как бы удерживая слезы. Посетители встревоженно переглянулись, и Петр Павлович произнес ободряюще:

– Мужайтесь, дорогая Екатерина Петровна: для христианки ничего не может быть, что бы ввергало в отчаянье!

– Но чего вы боитесь, милая? – спросила, подвигаясь к хозяйке, Нелли.

Не отнимая платка, та заговорила прерывисто:

– Я боюсь, что, оставаясь в живых, Жозеф будет выключен из числа мыслящих здраво!..

– Вы боитесь за его рассудок?

– Вот именно, я думаю, даже не поврежден ли он слегка уже теперь.

Всколыхнувшись всем бюстом, тетя Нелли воскликнула:

– Бог милостив! Не думайте об этом.

– Рада бы не думать, да приходится.

– И потом не тревожьтесь, мы все устроим и не покинем вас.

Хозяйка даже не благодарила гостей за сочувствие, имея вид очень расстроенный.

Освеживши лицо и надевши скромное платье и шляпу с большим вуалем, Екатерина Петровна готова была уже выйти, как прислуга доложила ей о приходе барышни Дмитревской. Вошедшая тотчас вслед за горничной была бледнее обычного и казалась расстроенной.

– Ах, Катя, ты выходишь, а мне бы так нужно было поговорить с тобою!

– Пожалуйста, Леля, для тебя у меня всегда найдется время.

Хозяйка глянула на крошечные часики с тройной цепью и прибавила деловито:

– До половины шестого, до пяти я к твоим услугам, но чтобы не терять солнца поедем покуда хотя бы в Летний сад, там нам никто не помешает. Или, может быть, ты хочешь чаю?

– Нет, чаю я не хочу, поедем.

Еще на извозчике барышня заговорила:

– Тебя не удивляет, что я обращаюсь не к Соне, не к кому-нибудь другому, а к тебе?

– Нет, разве я тебе не такой же друг?

Леля, прижавши локоть к груди своей соседки, снова начала:

– Ты должна мне помочь и в моем затруднении, и в признании.

– Да, да.

– Ты слышала, может быть, от Сони обо мне и о Сергее Павловиче?

– Очень глухо, но все равно, я понимаю.

Сойдя с извозчика и видя, что девушка ей не продолжает своих признаний, Катя начала, медленно идя по пустынной дорожке сада:

– Ты, Леля, должна сказать мне все, раз ты хочешь от меня помощи.

– Да, не спасенья, а помощи, не святости, а счастья, понимаешь, счастья? Потому я и обратилась к тебе.

Леля села на скамейку и умолкла, прислонившись к плечу Екатерины Петровны, будто сомлела. Тогда та начала исповедь, осторожными перстами касаясь девичьих ран:

– Ты очень любишь его?

– Да, да, да! – горестно воскликнула Леля.

– А он?

– Что он?

– Любит тебя?

– Не знаю, – клоня голову, еле слышно отвечала барышня.

– Как не знаешь, он не говорил тебе, не намекал?

– Намекал.

– Он целовал тебя?

– Нет, не целовал! Нет, нет!

– Но ты чувствуешь, думаешь, что он любит тебя?

– Не знаю, я ничего не знаю, пойми, Катя.

– Леля, ты не сердись, я буду говорить очень определенно, тебе может показаться грубым то, что я скажу, но это потому, что я действительно хочу тебе помочь, а не успокаивать рассужденьями.

– Да, да, это так… говори, говори…

– Я буду спрашивать и говорить, только когда ты не сможешь сама ответить. Чего бы ты хотела? Чтобы он стал твоим, весь твоим, чтобы не томилась ревностью, была уверена и владела им.

Леля, не отвечая, молчала.

– Или это не так? Без ревности, без желанья властвовать ты хочешь только, чтобы он тебя любил и чтобы ты знала это?

– Это похоже, но и это не совсем так.

– Но во всяком случае ты желаешь не только духовного общенья с ним?

– Да, – еле слышно пролепетала девушка.

– Ты веришь мне? – спросила строго старшая собеседница.

– Иначе зачем же бы я тебе говорила все это? Я верю, что ты можешь это сделать, и прошу только захотеть.

Катя вздохнула.

– Ты обижаешь меня, Леля! Неужели ты думаешь, что я могла бы не захотеть тебе пользы? Полно, полно. Ты веришь мне, так вот я тебе говорю – все будет хорошо, все будет, как ты и я хотим!

Она поцеловала все еще склоненную Лелю и встала, будто кончая беседу.

Выйдя к Пантелеймоновскому мосту, она посмотрела на часики, сказав:

– Теперь я тебя покину, завтра утром приду к тебе, нам нужно еще многое обсудить…

Она остановилась, чувствуя, как Леля, опиравшаяся на ее руку, вся затрепетала и выпрямилась как струна. Вытянув вперед руку, барышня вскричала:

– Нет, ничего не будет, ничего не будет!

К Марсовому полю удалялась пролетка, где видно было в полуобороте смуглое лицо Адвентова рядом с широкой и плоской студенческой фуражкой. Пардова, быстро оглядевшись по сторонам, зашептала:

– Тише, тише, Леля, успокойся, завтра я у тебя буду.

Леля только плакала; так плачущую и посадила ее Екатерина Петровна на извозчика, записала номер и, дав отъехать, наняла другого куда-то в Новый переулок. По дороге она несколько раз смотрела на часы и торопила кучера; тем более могло показаться странным, что, доехав до места, она не соскочила, отдавая на ходу деньги, не побежала по лестнице, уже расстегивая пальто, но не спеша расплатилась, вынула листок бумаги и сличила написанный там номер дома с таким же на воротах, сложила вдвое и без того густой вуаль, прошлась раза два до недалекого угла и только тогда уверенно нажала звонок к швейцару соседнего дома. Это был грязноватый подъезд темной гостиницы. Ленивый и плутоватый малый в поддевке вопросительно глядел на посетительницу; она спросила тихо:

– Господин в 37 номер приехали?

– Так точно; они ожидают вас, пожалуйте.

И он побежал вперед по темному коридору с коптящей лампой, стараясь разглядеть сквозь плотную вуаль лицо гостьи. На стук раздалось: