Том 2. Вторая книга рассказов - Михаил Алексеевич Кузмин

топленой печке. Виктор, сидя на принесенной из кухни табуретке, говорил Иосифу, помещавшемуся на шатком стуле у окна:

– Ты не очень удачно попал сегодня: у хозяев гости, может быть, в «Дунай» пойти?

– Все равно, посидим здесь.

– Будут звать к себе, неудобно отказываться.

– Что же? Можно и выйти к ним. Отчего ты ушел от нас, Виктор?

– Ну, что об этом говорить, раз ты сам не понимаешь? Конечно, ты не можешь думать, что мне очень нравится здесь, но пока это так нужно; мы, как странники, не все ли равно, где остановиться выпить чаю? И потом, люди здесь все-таки лучше Нелькиных уродов.

– Скажи, Виктор, ты не видишь Фонвизина?

– Ведь он уехал, но скоро вернется; до отъезда я видал его часто.

– Странный человек!

– Ты, Жозеф, не моги о нем говорить; нужно так хорошо его знать, чтобы понять, а лучше скажи, как у вас там: ты не ссоришься с Екатериной Петровной, доволен, счастлив?

– Да. Только мне кажется, она как-то меньше меня любит.

– Да, а ты уверен, что она тебя любила?

– Зачем же бы она шла за меня?

– Ну, это вопрос совсем другой; там больше речь шла о твоей любви. Только вот что: если тебе станет практически очень тяжело, ты скажи мне; кроме помощи сердечной, какую можем я и Соня и особенно Андрей Иванович дать тебе, я лично могу найти еще и управу на твою жену.

– Ты, Виктор?

– Да, я.

– Я думаю, не придется прибегать к экстренным мерам.

– Дай Бог; только помни.

В двери сначала тихонько, потом все громче раздался стук, и кто-то настойчиво твердил:

– Люба, Люба, отвори. Кто у тебя? Виктор, подойдя к выходу, проговорил:

– Следующая дверь.

– Merci, – отвечал хриплый голос, и снова раздался уже удаленный тот же стук и слова: «Люба, Люба».

– Кто это? – спросил Пардов.

– Гость к соседке, – спокойно ответил пасынок, закуривая папиросу.

Из-за стенки послышался высокий женский голос, хриплый посетитель изредка вступал басом. Постучавшись, вошел Броскин приглашать к себе; от него пахло пивом, но в полумраке лампады, где не замечалась помятость его широкого, как солнце, лица, он казался моложе своих 26 лет. Он присел на кровать Виктора, продолжая уговаривать молодых людей не отказать в посещении.

Из рассказов пасынка Иосиф знал хорошо историю Броскина. Москвич, веселым и расторопным мальчиком поступил он к купцу Жолтикову, торговавшему древними иконами и всяческой другой стариной. Вдовый хозяин, женившийся второй раз, седым уже, на молодой женщине, брал в свои дальние поездки за стариной пригожего Сашу, и вскоре тот сделался почти главным помощником, не считая косого Зыкова, старшего приказчика. Ему даже сходили с рук кутежи и гульба, на которые неизвестно откуда добывались деньги. Даже когда старик Жолтиков умер и молодая вдова вышла за Зыкова, Броскин продолжал служить у них по старой памяти, пока дело, поднятое родственниками покойного, не заставило его оставить темную лавку с древностями. Молодая Зыкова оправдалась в отравлении мужа и мирно заторговала с новым супругом, но Саша, бывший главным свидетелем на суде, был уволен. Он тотчас женился на Марье Ильиничне, отдававшей комнаты нестрогим девицам и состоявшей их руководительницею, переехал в это тихое пристанище, продолжая, уже на свой страх, торговлю в разнос иконами по знакомым. За товаром отчасти он ездил сам, отчасти продавал оставшийся каким-то образом у него на руках, жолтиковский. Говорили кое-что про то время, когда лицо Саши еще не опухло от пьянства и женщин, когда любил его бездетный и скупой на ласки хозяин, но и рассказывать-то про то не хочется: мало ли чего со злобы наболтать можно.

Иосиф вспоминал все это, смотря на безоблачный лоб помещавшегося напротив него Броскина; сам он сидел в почетном углу с Виктором, каким-то старичком, глухим на одно ухо, и матерью Броскина, генеральскою нянькою. Остальные гости, кроме двух мальчиков, приехавших из Кронштадта, были известны Пардову: Кудрявцев, Линде, мануфактурщик; Ираида восседала среди них, блистая широким ярко нарумяненным лицом. Гости были уже не трезвы и говорили шумно и откровенно, и степенные рассказы генеральской няньки о детстве Саши, о попугае, хозяйских детях, – доносились как сквозь воду. Уже бренчали балалайки, и востроносые мальчики, похожие друг на друга, плясали вприсядку, раздувая пламя низко повешенных трех лампадок, – как Ираида закричала от печки:

– А где же твои дамы, Шурка, или все заняты?

Марья Ильинична замахала было руками, поводя глазами на Иосифа, но Броскин прервал ее:

– Брось, Ильинишна, гости не обессудят! – и наклонясь через стол к Пардову, продолжал: – Хор цыганок изволите пригласить? Они безобразничать не будут.

– Да, пожалуйста.

– Ну мне пора! – подобрав губы, заговорила нянька.

– Бросьте, мамаша, гости не обессудят: все свои.

– Я ничего, веселитесь себе, мне далеко – на остров ехать.

За ней безмолвно поднялся и глухой старичок. Вошедшие три женщины были встречены общими криками. Две, толстые, были в капотах с голыми руками третья, гладко прилизанная, в темной юбке и белой блузочке – барышней.

– Таня, Люба и Верочка, прошу любить и жаловать! – представлял Броскин вошедших, скромно севших за стол. Веселье увеличивалось, и было тесно уже плясать, так как за столом у окна сели играть в стуколку. Задевали за пустые бутылки на полу, и канарейки, разбуженные шумом, затрещали, вытягивая шеи.

Саша сел на низкий сундук рядом с переместившимся Иосифом и, полуобняв его, завел разговор о своих поездках. Запертые накрепко двухэтажные избы, высокие лесные горы, озера, реки, не замерзающие зимой редкие города, Толвуй, Шуньга – рисовались затуманенному Иосифу.

– Иногда не знаешь, не гадаешь, как на редкость набредешь. Раз, на колокольне окна были дивным «страшным судом» заставлены. Великороссийские попы разве в этом что понимают? За хлам чтут, а плакать надобно, какого высокого письма, какие «во имя» попадаются! Править посылаем в Москву на Преображенское…

– А разве здесь некому?

– Кому же? Только Тюлину, да Матвей-то глазами слаб стал, да и смолоду-то не шибко аккуратен был…

Толстая Танька, перестав пить, вплотную подошла к Пардову, говоря:

– Голубчик, отчего вы меня не поцелуете?

– Пошла, дрянь! Нашла с кем целоваться? Знаешь ли, кто это? – закричал на нее Саша и добавил, обнимая Иосифа: – Дайте я вас лучше поцелую.

– Я очень рад, – бормотал тот, когда Броскин, навалившись всем телом, поцеловал его в губы. Ираида, засмеявшись деланно и пронзительно, крикнула от карт:

– Шурка, не замай! Это тебе не Жолтиков, ни с чем, пожалуй, отъедешь!

– Ираида Дмитриевна, стучите, стучите! – приставали к ней игроки. Броскин подошел, казалось, совершенно спокойно к женщине и сказал внятно и раздельно:

– Если вы, Ираида Дмитриевна, сейчас не