На этом свете - Юрий Витальевич Мамлеев

— Милая, извините за гроб. Это Зоя, прислуга, вы её видели, померла к утру… А гроб у неё в хозяйстве всегда найдётся. Вот мы её и положили. И крыса её тоже вместе с ней умерла, не могу сказать «сдохла»… Пойдёмте, деточка, отсюда скорее вон, нечего душу смущать.

И Лидия Леонидовна взяла Дуню за руку и, как ребёнка, вывела, проводила в другую комнату, далеко от гроба. Комнат в этом доме было достаточно. Она усадила Дунечку в кресло, придвинула маленький столик и пообещала тут же принести горячий чай с пряниками.

Действительно, вскоре всё это было подано, но не Лидией Леонидовной, а её, видимо, другой прислугой. Потом мелькнул перед Дуней и оптимист Гена, пробормотав, однако, на этот раз угрюмо, что «сегодня увезут тебя, Дуня, к жениху». Дуня заплакала.

Между тем в соседней комнате в креслах сидели два человека — хозяин (Егор) и тот самый старик с ледяным пристальным взглядом, по имени Генрих.

— Егор, — говорил старик. — Ничего у нас с этой Дуней не выйдет.

— Надо подумать, — сурово ответил Егор.

Лицо его стало загадочным.

— Нечего думать. Мне стало ясно, Егор, когда я во время её обморока просмотрел её руки. На правой руке тот самый знак, который может спутать нам все карты.

— Знаю, знаю. Сам видел, — мрачно прервал Егор.

— Если суммировать все негации, которые мы увидели в ней, то не стоит связываться… Мы проделаем над ней такую страшную, фантастическую работу — и всё пойдёт прахом. Она не тот человек.

Егор встал.

— Я сам всё решу сегодня к вечеру.

И резко вышел из комнаты.

…К вечеру Егор зашёл в комнату, где столбенела Дуня.

— Собирайся, поедем! — сказал он.

«К жениху», — подумала Дуня.

В тумане своих мыслей она накинула свою курточку и пошла вслед за Егором. Они молча прошли двор, сад, вышли на улицу, где уже стояла машина, та самая, на которой Дуню привезли сюда. В машине сидели те же два человека, которые доставляли её в этот дом. Они вышли и так же посадили её на заднее сиденье, а сами расположились по бокам. Егор сел за руль, и снова Дуня машинально упёрлась взглядом в его жутковатый затылок.

— Кто жених? — бессильно спросила Дуня.

В ответ — запредельное молчание.

Тогда она впала в полузабытьё. И опять где-то на границе сознания замелькали тени, и слышался вой, стон, немыслимые крики, а потом стоны умолкали, и ей слышалось райское блаженное пение, и потом опять — стоны, беззвучные проклятия, потом снова блаженное пение, и так без конца адский вой и ангельское пение следовали один за другим, и ничего другого не существовало. Она уже не различала, когда стон, когда пение, словно и ад, и рай сливались в одну симфонию.

Вдруг машина остановилась, кто-то распахнул дверцу, и властный голос Егора прозвучал во тьме:

— Выходи!

Дуня, словно теряя свой ум, вышла. Рядом стоял Егор. Вокруг — дома, улица.

— Входи в обычную жизнь, — сказал Егор, и голос его приобрёл почти бесконечную власть. — Видишь, там твой дом. Возвращайся к отцу. И забудь, где ты была и что видела. Молчи об этом.

И этот голос стёр её память о том, что произошло. Осталось одно смутное видение.

Как пьяная, она поплелась домой. Поплелась без всякой радости. Позвонила в знакомую дверь.

Отец открыл и пошатнулся от счастья. Потом вскрикнул. Галя, мачеха, была на кухне и всё поняла. «Пришла, стерва», — подумала она. Семён Ильич засуетился.

— А деньги, Дуня, деньги? — закричал он. — У меня не пять, а все девять тысяч! Надо им отдать!

— Да подавись ты своими деньгами! — резко ответила Дуня и пошла в свою комнату.

Семён Ильич разинул рот. 

День рождения

Сноб, декабрь 2012 — январь 2013

 Вадим Угаров был человек непьющий, но пьян он бывал по другой причине, не от водки. Казалось, жизнь у него складывалась болезненно — в свои тридцать пять лет он, психолог по профессии, бросил постоянную работу и существовал в основном за счёт сдачи комфортабельной квартиры, которая досталась ему по наследству от бабушки.

С женой он развёлся, детей от этого в высшей степени неудачного брака не осталось.

Но было у него одно тайное утешение, которое превращало его в почти счастливое существо. Это утешение наступало тогда, когда кто-нибудь из его знакомых умирал.

Не то чтобы Угаров оказывался настолько злобным, что радовался чужому несчастью, нет; в душе своей он считал себя даже чересчур сентиментальным. Его радовало только одно обстоятельство: что умер не он, а другой человек, пусть даже и приятный для него. Это радовало Угарова так, что он дня три ходил как шальной от радости, а соседи по многоквартирному дому у метро «Сокол» в Москве считали, что в эти дни он просто бывал выпивши.

— Вот человек — не живёт, а летает, — сказал о нём однажды один его задумчивый сосед, когда увидел Угарова в таком состоянии.

— Ну что ж, значит, божественный человек, — отметила тогда старушка-консьержка. — Побольше бы таких.

Естественно, Угаров как ранее практикующий психолог имел обширный круг знакомств, даже до неприличия обширный. Прямо-таки навязывался дружить с кем-нибудь или знакомиться (особенно с пожилыми людьми). Оттого и толкался частенько на похоронах.

Эту его особенность стали замечать некоторые пытливые умы, но у них не возникало никаких подозрений, ибо Угаров был не настолько глуп, чтоб открыто выражать свою крылатую радость. «Просто человек чувствительный, дружелюбный, это в наше дикое в нравственном отношении время надо ценить», — решали пытливые умы.

Один только его истинный друг, педагог, Мурашкин Борис, внушал ему:

— Ты, Вадимушка, поостерёгся бы, ты всё же до неприличия расцветаешь; на основании последних похорон говорю, — вещал Мурашкин, сам бедолага.

— Прости, но не могу сдерживаться, — разводил руками Угаров.

— Смотри, Вадим, пред Богом-то совестно будет.

Угаров краснел, а Мурашкин умилялся:

— Ишь, совесть-то какая у человека, нам бы у него учиться…

Дни, месяцы, годы неудержимо капали, но Угаров оставался неизменен. Боря Мурашкин, однако, не подозревал, что в совести Угарова образовалась чёрная дыра. Из этой дыры и стали выползать на свет вполне современные змеи и черви. Ранее этими похоронами Угаров как-то поддерживал равновесие в своей угрюмой жизни, но теперь равновесие рухнуло.

Угаров стал замечать, что стало тянуть на подлость по отношению к людям. Зло, пусть и мелкое, ничтожное, стало притягивать его к себе, как просвещённого пьяницу бутылка чистейшего коньяка