Том 2. Вторая книга рассказов - Михаил Алексеевич Кузмин

и правые, и левые, и оппозиция. Екатерина Петровна предлагала не только выбрать Иосифа в члены, но и предоставить ему ответственную роль.

Иван Павлович, председательствующий на этом заседании, заявил, что к этому вопросу вернется после очередных дел. Марья Матвеевна, разливавшая чай, занесла щипчики с сахаром, вопросительно глядя на Иосифа.

Тот заговорил:

– Без, без…

– Что? – шептала тетушка.

– Без сахару, не надо! – отвечал Иосиф.

Председатель, позвонив, сказал:

– Предлагаю Иосифу Григорьевичу Пардову высказать свои мысли во всеуслышанье и записавшись.

Очередные дела оказались вопросом, составить ли прежде список нужд и потом просить ассигновки от хозяев, или, получив ее, уже распределять по нуждам, хотя было известно заранее и определенно, какую сумму ассигнуют хозяева, ни больше ни меньше. Голосовали; пять человек воздержались, не слышав вопроса, остальные разделились поровну. Екатерина Петровна глянула на Иосифа и сказала:

– Повторяю свое предложение.

Егерев начал длинную речь, заканчивавшуюся словами: «Мы не будем касаться побуждений, заставивших Екатерину Петровну Озерову сделать ее предложение. Личные отношения к кандидату пусть не действуют на избирателей».

– Что он болтает про отношения? – громко и недовольно отозвалась тетя Маша. Все с любопытством смотрели на Иосифа и Екатерину Петровну.

– Не угодно ли сказать вам что-нибудь, Иосиф Григорьевич Пардов?

– Мне? – спросил будто дремлющий Иосиф.

– Скажите что-нибудь, – шептала Екатерина Петровна рядом.

Иосиф поднялся и сказал:

– Я скажу… я скажу, что Екатерина Петровна – моя невеста.

В молчанье было слышно, как выпала ложка из рук тети Маши.

V

Был праздник, и день был праздничный: так солнечно, ярко и тепло было в саду и полях. Соня ходила по дорожке с Иосифом и Виктором, теребя сорванную травинку в руке.

Тень от девушки на красноватом песке была ниже даже тени от Виктора. Глядя на густо-синее небо без облаков, она, будто продолжая разговор, промолвила:

– Не правда ли?

– Да, я никогда не подумал бы, что человек может так очаровывать.

– Не правда ли?

– Он говорил мне…

– Иосиф, не передавай его слов никому, ни даже мне. Это сохрани в душе своей и думай про себя. Не правда ли, – снова она начала, – что казалось бы радостно всякое горе, несчастье, смерть даже за него?!

– Он имеет большую силу.

– И потом его лицо!..

– Да, насчет наружности Андрей Иванович может поспорить с кем угодно, – вмешался Виктор.

– Когда он меня поцеловал… Соня остановилась:

– Он целовал тебя, Жозеф? О! так поцелуй и ты меня! – прибавила она, зардевшись. Иосиф наклонился к поднявшейся на цыпочки девушке и звонко поцеловал ее в щеку.

– Не так, не так! – и она сама прикоснулась к его устам.

– Ну уж и меня тоже за компанию! – попросил мальчик.

Поцеловались и эти.

– Как хорошо, Жозеф, теперь мне за тебя не страшно! Ты наш: нас трое!

– И даже четверо, пятеро, – считал по пальцам Виктор.

– Кто же еще? – спросил Иосиф.

– Их много; ты узнаешь, – серьезно ответила Соня и снова заговорила об Андрее. Повернув к дому, она прибавила небрежно:

– Вечером вчера ты поступил, конечно, очень благородно, но, разумеется, это дело еще далеко не решенное?

– То есть в каком смысле?

– Насчет твоей свадьбы…

– Отчего?

– Ну это там видно будет, не завтра же под венец?

– Конечно, не завтра.

Войдя в комнату Екатерины Петровны, Иосиф застал свою объявленную невесту за разборкой каких-то бумаг. На столе и стульях в беспорядке или, быть может, ей одной известном порядке были разложены разного формата бумаги и письма, перевязанные в пачки и свободные. У печки лежали приготовленными дрова.

– Что ты, Катя, делаешь?

– Разбираю еще мужнины старые бумаги.

– А дрова зачем?

– Вчера с вечера что-то лихорадило, думала на ночь сама затопить.

– Помилуй Бог! И без того жара невозможная.

Екатерина Петровна ничего не отвечала, кутаясь в платок и поспешно завязывая бумаги, кроме двух, трех, в одну пачку. Услышав стук в дверь, она быстро заговорила, выпроваживая жениха.

– Прости, пожалуйста: ко мне хотели прийти по делам, к завтраку хотелось освободиться.

Несвязанные бумаги она быстро сунула под скатерть на столе. Вошедший Иван Павлович начал так же, как и предыдущий посетитель: «что ты, Катя, делаешь?», но ответ последовал другой. Екатерина Петровна сбросила платок и, присев на пол перед печкой, стала подкладывать дрова.

– Что означают эти приготовления?

– Вам известно, что ожидаемые гости прибыли и не сегодня, завтра пожалуют ко мне?

– Что же вы думаете делать?

– Нужно бы ваши бумаги и отдать по принадлежности, но губить вас я не желаю, тем менее подвергать себя опасности.

– И хотите устроить аутодафе?

– Вот именно, и надо очень торопиться, так как могут войти и застать нас, – говорила Екатерина Петровна, раздувая пламя затрещавших дров.

– Здесь все бумаги?

– А что бы вы хотели сохранить на память?

– Наоборот, я боюсь, не забыли ли вы чего-нибудь?

– Я не знаю; как пачка была, так и осталась, я не любопытна, даже не развязывала ее.

– Но как вы узнали, что опасность близка?

– Узнала. Хоть вы меня и упрекаете увлечением личными делами, но я оказалась деятельнее и осведомленнее вас.

– Может быть, это – ложная тревога.

– Может быть. Только тогда потрудитесь взять назад свои бумаги, так как у меня, оказывается, вовсе не такое безопасное место, как мы предполагали.

– Отчего? Разве в доме завелась измена?

– Не измена, а просто люди, не совпадающие взглядами.

– Кто же?

– Хотя бы Соня Дрейштук; недаром она дружит с Андреем Фонвизиным; знаете, от мундира нужно всегда подальше.

– Я думал, что Софья Карловна просто-напросто влюблена в господина Фонвизина.

– Тем хуже. Ну, так решайте скорее: печь растопилась.

Иван Павлович закрыл глаза рукою и подумал минуту, меж тем как Екатерина Петровна мешала уже рассыпавшиеся красные поленья. Вздохнув, он сказал:

– Ну, куда ни шло, жгите.

– Я думаю, это – самое разумное.

И она всю пачку с усилием запихнула в отверстие печки. Поднялся сильный дым.

Иван Павлович проговорил:

– Только дым! От стольких лет жизни, работы, радости, забот о многих людях – только дым!

– Будет и огонь! – усмехнувшись заметила вдовушка. – Только не долговечный, и куча золы.

– Здесь все бумаги? – спросил Егерев, указывая на пачку, объятую уже языками огня.

– Все, – ответила твердо Екатерина Петровна. – И идите скорее: нужно открыть окна, выветрить и чтобы вас здесь не видели.

Проводив и второго посетителя, Екатерина Петровна нащупала положенные под скатерть бумаги и вышла к завтраку.

Жаркий день привел к быстро прошедшей грозе, шумевшей веселым дождем. Соня вошла в старомодной шляпе и вечной своей накидке, с сумочкою в руках и сказала сидевшему Иосифу:

– Ну, Жозеф, прощай, я еду.

– Как едешь? Куда?

– В Петербург, к Леле, я