Горькая истина - Шанора Уильямс

Тут меня охватил гнев – горячий, пламенный, неуправляемый. Я могла бы плакать, рыдать, умолять Доминика, чтобы он не заставлял меня подписывать дурацкие бумажки ради какой-то там сумки, но мной овладела бешеная ярость. Не могла же я уйти без своих вещей! Допустим, я и правда отправлюсь в полицию и все расскажу, а Доминик спрячет сумку и соврет, что в глаза ее не видел. У меня в сумке телефон, кошелек, удостоверение личности, кредитная и дебетовая карты, даже, черт возьми, ключи от машины и квартиры. И Дом не отдает то, что мне принадлежит, чтобы избежать неприятностей из-за соучастия в изнасиловании.

Почему он не может просто меня отпустить? Неужели ему совсем не жаль меня? Зачем Доминик накачал меня какой-то гадостью, не оставив мне ни малейшего выбора? Со сколькими женщинами он проделывал то же самое, а потом отряхивался, как от грязи, и опять строил из себя святого?

Ярость, пылающая как пожар, затмила мой рассудок, и я бросилась на Доминика, чтобы отобрать свои вещи силой.

– Ты что творишь? – обозлился он, отпихивая меня, пока я старалась ухватить сумку.

Я влепила Доминику пощечину, да так, что у меня ладонь заныла. Но я была даже рада – если больно мне, значит ему еще больнее.

Тут Доминик тоже вышел из себя. Он уставился на меня в упор и едва не испепелил взглядом. Его губы были плотно сжаты, он буквально кипел негодованием. Надо же, как я посмела ударить его по ухоженному красивому лицу? Вот урод!

Я схватила ремешок сумки, но Доминик вцепился в нее еще крепче. Он сумел встать, возвышаясь надо мной, но я не отступала, продолжая наносить ему удары. Мне даже удалось стукнуть его кулаком в грудь.

– Прекрати меня бить, Бринн!

– Да чтоб тебя! – прокричала я.

Тогда Доминик сграбастал меня в охапку, зажимая мне рот.

– Подпиши чертовы бумажки! – прорычал он.

Но я отчаянно лягалась, пытаясь закричать, – лучше наделать побольше шума, чтобы нагрянула полиция, чем подписать это проклятое соглашение. Может, на улице меня кто-нибудь услышит? Народу вокруг живет много, хотя район очень тихий. Я знала одно: поставить подпись на такой бумаге – все равно что продать душу дьяволу, чего я делать не желала. Этот мужчина, моя первая девичья любовь, одурманил меня, позволил чужому человеку меня изнасиловать, манипулировал мной, и сдаваться без боя я не собиралась. В этой жизни цепляться мне было особо не за что, только за чувство собственного достоинства, и его я растоптать не позволю.

Я укусила руку, зажимавшую мне рот, мой противник зашипел от боли и выругался себе под нос.

– Тупая стерва! – взревел он и оттолкнул меня с такой силой, что я врезалась лбом во что-то острое и твердое.

Хотела бы я сказать, что встала и ринулась в бой с новой силой, но вместо этого перед глазами опять сгустилась темнота.

27

ДЖОЛИН

Дверь хлопает, и я подпрыгиваю от неожиданности.

Я сижу в гостиной с бокалом вина в руке. Документы разложены на столе – здесь собраны доказательства, необходимые, чтобы разнести нечистого на руку Доминика в пух и прах. Мне хотелось бы сохранять спокойствие и невозмутимость, но, конечно, стук входной двери застает меня врасплох, и я вскакиваю.

Заглядываю в прихожую. Доминик стоит у двери и с остервенением разбирает почту. Швырнув конверты на стол, он стягивает блейзер. Я стою и жду, когда муж заметит мое присутствие. При виде меня он хмурится, потом качает головой и направляется в сторону кухни.

Хорошо. Побеседовать можно и там.

Собрав бумаги с кофейного столика, шагаю по коридору в домашних туфлях. Доминик стоит перед открытым холодильником, сунув туда нос.

– Почему ты ничего не приготовила? – спрашивает он.

– Не знала, когда ты вернешься. Ты ведь так и не ответил на мое сообщение.

Достав бутылку минеральной воды, Дом захлопывает дверцу холодильника.

– Весь день был занят.

– Представляю.

Открыв бутылку, Доминик вдруг устремляет на меня подозрительный взгляд.

Пока он пьет, выкладываю бумаги на стол:

– Нам надо поговорить, Доминик.

Он мельком бросает взгляд на документы, затем снова поднимает глаза на меня. Потом отворачивается к холодильнику и достает оттуда остатки вчерашней курицы с зеленой фасолью. Муж открывает микроволновку, и тут я осознаю свою ошибку.

Доминик замирает, глядя на лежащую внутри коробку с логотипом «Пончики Сэл». Пончики подарила мне Венди, флорист из «Бикип флауэрс». Так она хотела отблагодарить меня за то, что я купила цветы для украшения резиденции именно в ее магазине, и я взяла коробку из вежливости. К пончикам я даже не притрагивалась, но не оттого, что не хотела. Наверное, поэтому я и положила их в микроволновку, на случай если все-таки решу позволить себе лишнее и съесть один. Но когда я вернулась домой, мне было не до пончиков. В буквальном смысле закинув их в микроволновку, я побежала в кабинет, чтобы распечатать информацию о счетах, которую прислала Анита.

Мое сердце начинает биться быстрее, когда Доминик достает коробку и разворачивается ко мне:

– Это что такое?

Облизываю губы, подбирая слова, но все они, как назло, вылетели из головы.

Доминик обходит кухонный остров, и я вижу, что настроение мужа изменилось. Сработал переключатель. Во времена наших первых свиданий такого не было. О существовании этого переключателя я узнала лишь после свадьбы, когда мы поселились в квартире, находившейся в центре Роли.

И сейчас все признаки налицо.

Зрачки расширены.

Ноздри чуть трепещут.

Нижняя челюсть подергивается.

Доминика явно что-то разозлило еще до возвращения домой, и пончики стали последней каплей. Он хочет сменить тему, каким-то образом перевести стрелки на меня. Он знает, что у меня на него компромат. Не может не знать. Ему наверняка уже звонили из банка Южной Каролины. Ну и пусть – рычаги воздействия у меня есть.

– Я знаю, что ты продал несколько сотен наших акций «Тру ойл», – объявляю я, сама удивляясь, как спокойно звучит мой голос. Возможно, за это чудо следует благодарить вино. – Почему ты мне ничего не сказал?

– Акции? Ты серьезно? У тебя в микроволновке коробка на полдюжины пончиков, а ты хочешь поговорить про акции?

Доминик произносит слово «пончики» таким тоном, будто речь идет о наркотике. Можно подумать, я принимаю метамфетамин или еще что-то в этом роде. Доминик открывает коробку и разглядывает содержимое:

– Я смотрю, у тебя тут всего понемножку, да, Жирная Джо?

Опять это язвительное прозвище! Когда меня называли так в студенческие годы, я словно получала удар кирпичом