В мечтах о швейной машинке - Бьянка Питцорно

ткнул пальцем в лицо пирата, нарисованное темперой, как и все прочие обложки этого цикла, – загорелое, морщинистое, с орлиным носом, сверкающими глазами; лицо взрослое, свирепое.

– Ты так хотела выглядеть?

– Так, – всхлипнула Клара.

– И решила, что если переоденешься Сандоканом, то и лицом станешь на него похожа?

Малышка молча кивнула.

– Но он же дикарь, дорогая! – воскликнула мать. – И как ты только могла подумать о том, чтобы стать на него похожей?

– Увы, карнавальные костюмы не умеют творить подобные чудеса, – добавил отец. – И потом, сейчас ты намного красивее, мой золотой цветочек.

Клара снова разрыдалась, на этот раз уже не от злости, а от отчаяния. Гвидо молча прижал её к груди. Мы, взрослые, недоуменно переглянулись: ну скажите, как вообще понять мысли ребёнка, его желания и горести?

– Ну же! Вот увидишь, на празднике все будут тобой восхищаться! Твой костюм будет самым лучшим! – воскликнула мама.

– Не хочу я никакого костюма! Хочу быть пиратом! – заворчала Клара, уткнувшись в грудь Гвидо.

– Тебе не понравилось, как я тебя загримировал? Что ж, я могу и лучше, если потерпишь немного.

– Не нужен мне грим! Я хочу стать пиратом, как Сандокан! Настоящим пиратом! Навсегда!

– Вырастешь – станешь, если захочешь, – шёпотом ответил Гвидо. – Обещаю.

После того, как мы стали свидетелями детской драмы, столь мало понятной нам, взрослым, но, тем не менее, столь глубокой, казалось естественным, что он проводит меня, по-рыцарски перехватив тяжёлый кофр. Теперь я уже не боялась показать ему, где живу.

– Завтра я уезжаю в Турин, – сказал он по дороге. – Учусь там в университете на инженера. Но когда я вернусь, синьорина, мне бы хотелось снова Вас увидеть. А до тех пор – писать Вам, если позволите.

– Лучше не надо, – инстинктивно выпалила я, перепугавшись, что мои неграмотные фразы могут произвести на него дурное впечатление. Да и потом, в будущем эти отношения не обещали всё равно мне ничего хорошего, так что их в любом случае стоило немедленно прекратить. В конце концов, у меня тоже есть гордость. И в то же время я боялась, что он решит, будто я отказываюсь от переписки, поскольку неграмотна и попросту не умею писать. Боже, сколько противоречий... Впрочем, Гвидо не настаивал. И даже не спросил, как меня зовут. Правда, если бы захотел, всегда мог узнать у жены инженера.

Мы распрощались у дверей моего дома. И в голове тут у меня тут же возникла новая иллюзия. Здание было таким величественным... Он вполне мог поверить, что я живу в одной из квартир на верхних этажах, а вовсе не в подвале... Но нет, о чём я только думаю! Любой сразу заметил бы, что я простая швея. И дело не только в моей одежде, не в том, что вместо шляпки на мне обычный платочек, завязанный на затылке или под подбородком: ведь поводом для нашего первой разговора стала моя швейная машинка! Разве могла я теперь выдать себя за синьорину из хорошей семьи? И разве могли у него возникнуть по отношению ко мне хоть сколько-нибудь серьёзные намерения?

«Нет! Нет! Я так не хочу!» – беззвучно кричала я вслед за Кларой. Не нужен мне никакой роман! Конец у них всегда один: ложь, разочарование, уход, одиночество. Но сердце моё тоскливо сжалось. Я навсегда запомню его доброту.

– Что ж, спасибо за все, – холодно сказала я и, подхватив кофр, захлопнула за собой дверь.

Не знаю, согласилась ли тогда Клара на уговоры всё-таки надеть костюм Сандокана на детский бал, всякий раз на карнавальной неделе проводившийся в фойе театра Масканьи. К тому времени я уже погрузилась в новый заказ: срочно шила приданое для младенца, который должен был родиться в апреле. Бабушка готовила ему подарок, включавший и байковые пелёнки, чтобы пеленать ножки, (поскольку она, как и Артонези, была дамой современной), и пикейные свивальники с нашитыми спереди и по бокам полосами мягкого плюша, который туго затягивали вокруг груди и бёдер, чтобы поддерживать спинку. Шила я дома, целыми днями в одиночестве, и времени на размышления у меня было предостаточно. Однажды, покрывая эти распашонки, конвертики, свивальники вышивкой, я вдруг поймала себя на том, что думаю о собственном ребёнке, розовощёком малыше с тёмными, будто у лани, глазами... Но я немедленно отбросила эту мысль.

Между тем один день в неделю я, как и раньше, посвящала белью мисс Лили Роуз. Эта сплетница Филомена сообщила мне, что в последнее время Мисс частенько бывала подавлена, что плакала в своей комнате за закрытой дверью и что не могла уснуть без лекарства, которое горничная называла «этим опиумом». Когда мне доводилось застать Мисс дома, я тоже находила её печальной и расстроенной. Она так потеряла в весе, что мне пришлось заузить её юбки и перешить застёжки на блузках. Ела она очень мало и казалась больной, хотя привычным занятиям посвящала себя с присущей ей энергией.

Однажды я увидела у неё на правой скуле желтоватое пятно, похожее на синяк, уже почти сошедший.

– С велосипеда свалилась, – поспешила объяснить она, заметив мой взгляд. – Ветка попала в колесо, прямо между спицами. Повезло ещё, что запястье не вывихнула, как ты, – да уж, действительно повезло: она как раз заканчивала картину на религиозный сюжет, огромную, на лазурном фоне, который быстро наносила при помощи шпателя и широкой кисти. – Это по