Останься со мной - Айобами Адебайо
— Ты беременна?
Я достала нож из сушилки.
— Опять? — добавил он, будто вспомнил, что я уже бывала беременна раньше.
Я резала листья талинума[26], крепко вцепившись в нож и напрягая все мышцы, будто разрезала клубень ямса.
— Йеджиде?
Я воткнула нож в деревянную разделочную доску и повернулась лицом к этому человеку, который был моим мужем. Сцепила руки на животе.
— А ты как думаешь, Акин? Скажи, почему, по-твоему, у меня такой живот.
— Почему ты просто не ответишь на вопрос?
— Думаешь, я прячу под платьем тыкву? Поэтому у меня такой живот?
Он почесал бровь и отвернулся, устремив взгляд куда-то поверх моей головы. Я отвернулась.
Он откашлялся.
— Значит, ты беременна?
Он все еще сомневался. Он, видимо, считал, что я совсем повредилась в уме, настолько, что вполне могла спрятать тыкву под платье. Потому он и повторял вопрос: он мне не верил. Было очень жарко, и на мне была длинная футболка до середины бедер. Может, показать ему живот? Даже чуть-чуть разрезать кожу, чтобы он точно удостоверился, что я не вру? Я выдернула нож из доски и опустила руки. Кивнула.
— Да, — сказала я.
У него вырвался звук, смысл которого я не совсем поняла. Он как будто подавился или пытался сдержать рыдания и вместе с тем был рад. Я посмотрела в окно. Бедра касалось холодное лезвие ножа.
— Мне жаль, что ребенок умер, — сказал он через некоторое время.
— Ее звали Оламида, — выкрикнула я и повернулась, готовая произнести и остальные двадцать имен, что мы дали дочери. Но он уже ушел. На пороге никого не было.
Выйдя на работу, я попросила одну из девушек меня постричь. Та отказалась и посмотрела на меня так, будто я попросила ее отрезать мне голову. Все категорично отказались браться за ножницы, даже Ийя Болу.
— Ты же беременна, — сказала она.
Тогда я сама себя постригла — неровно, кусками. Клиентки в ужасе смотрели на меня. Если бы умер Акин, никто не удивился бы, что я отрезала волосы. Так почему сейчас все разглядывали меня так, будто я сошла с ума?
Мою машину в тот день отдали в сервис, и, закрыв салон, я пошла домой пешком. Я еле волочилась, ноги казались налитыми свинцом. Я не хотела возвращаться к пустой кроватке, что все еще стояла возле нашей с Акином кровати.
Когда я пришла, Акин был дома. Он работал за обеденным столом. Разложил перед собой листы с белыми таблицами и вносил цифры в калькулятор.
— Что с твоими волосами? — спросил он и отодвинул калькулятор.
— Птица отгрызла, пока я шла домой. А почему еще у женщины могут стать волосы короче?
Он снова взялся за калькулятор.
Я села в кресло, повернувшись спиной к столу.
— Как ты хочешь постричься? — спросил Акин.
— Под ежик, — ответила я, пытаясь отковырять свечной воск с ковра большим пальцем ноги. Ковер был весь в пятнах; я не подметала несколько недель.
Внезапно Акин положил руку мне на голову. Он запустил пальцы в мои неровно подстриженные волосы, и я услышала, как щелкают острые ножницы. Обрезанные волоски падали мне на лицо и прилипали к мокрым от слез щекам. Они щекотали кожу, но я их не смахивала. Я так и легла спать с прилипшими к лицу волосками и терпела, хотя кожа чесалась и саднила, будто я натерла ее кусочком сырого ямса.
— Иди прими душ, — сказал Акин, когда закончил стричь.
Я не могла встать. Рыдания застряли в груди, и мне стало трудно дышать.
Акин сел рядом со мной на колени и положил голову мне на живот, одной рукой вцепился мне в платье, а другую, в которой все еще сжимал ножницы, свесил с подлокотника кресла. Он никогда бы не признался, что плакал, но в тот день я чувствовала его слезы; они вторили моему горю, пропитали платье, и оно прилипло к животу. Я откинула голову и зарыдала в голос. Я изрыгала проклятия. Кричала. И плакала. Я просила у дочери прощения за свою неосторожность, молилась, чтобы она меня услышала, где бы она ни была. Я рыдала всю ночь и выплакала все глаза. Зато следующую ночь проспала как младенец. Мне не снились тела, разлагавшиеся под землей. Мне вообще не снились сны. Проспав шесть часов, я проснулась, и мне показалось, что слезы смыли мою боль и вину. Тогда я еще не знала, что это невозможно.
21
Сесан родился в среду. Я была на работе, когда отошли воды, и в больницу меня везла Ийя Болу. Ее муж только что купил себе новую подержанную машину и отдал ей свою старую «мазду». Она училась водить и пока знала только дорогу от дома до салона и обратно, но отказывалась вешать табличку «Ученик» на номерные знаки или в другое место. Я села на переднее сиденье и в перерывах между схватками подсказывала, как вести машину. Можно было взять такси, но я разрешила ей себя отвезти. Думаю, подсознательно я считала, что заслуживаю наказания за то, что случилось с моей дочерью.
На имянаречении Сесана людей было мало. Всего несколько гостей собрались в нашей гостиной. Они сидели на стульях, которые мы одолжили у соседей, ели рис с овощами и ушли домой через час после церемонии. Муми даже не пришла. Ее дочь Аринола переехала в Энугу и примерно в то же время родила; за неделю до рождения Сесана муми отправилась в Энугу. Из Лагоса и Ифе не приехал никто. Не было ни живой группы, ни брезентового навеса, ни микрофона, ни ведущего. Никто не танцевал.
Сесану дали второе имя Иге[27], потому что он родился ножками вперед. Ножки у него были что надо; через несколько недель после его рождения никто не сомневался, что с ножками у моего сына все в порядке. Как всегда бывает, когда в семье появляется ребенок с сильными ногами, с рождением Сесана нашей семье привалила удача. Акин купил четыре участка земли за половину рыночной цены, потому что прежний хозяин оказался весь в долгах и распродавал имущество. Бедному хозяину, конечно, не повезло, но, как часто бывает в жизни, крах для одного оборачивается удачей для другого.
С Сесаном я никогда не теряла бдительности. Акин даже решил, что у меня паранойя. Предупредил, что мой сын никогда не повзрослеет и не женится, так как будет слишком ко мне привязан. Я же недоумевала,
