Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова
– А ну, Тишка, чего присмирел? Бабы, что ли, испужался? Давай смотри на её рожу! Да лучше смотри, второй раз не поведу.
Парнишка взглянул на Матрёну и тут же отвёл глаза, не выдержал её жгучего взгляда, полного ненависти и презрения.
– Ну что, посмотрел? Нравится тебе девка? Берём?
Матрёна изо всех сил сжала за спиной кулаки, мечтая лишь о том, чтобы этот вихрастый юнец сказал «нет», но он, как назло, повернулся к отцу и кивнул головой.
– Ну всё, добро, Серафима, – громко проговорил Яков Афанасьич, – жди на днях нашу сваху с гостинцами. Как говорится, у вас – товар, у нас – купец.
Тётка Серафима покраснела от удовольствия, взяла Матрёну за руку и стала наглаживать её по курчавым волосам.
– Мы очень рады, Яков Афанасьич! А уж Матрёшка наша как рада такому завидному жениху! Правда, Матрёшка?
Тётка Серафима посмотрела на неё с наигранной улыбкой и изо всех сил сжала руку Матрёны. Девушка округлила глаза, а потом, криво улыбнувшись, нехотя кивнула головой. Ей на жениха даже смотреть не хотелось. Матрёне казалось, что она-то уже совсем взрослая, а Тихон – грудной младенец. У него и лицо-то было ещё совсем детское: круглое, пухлое, глаза – большие, удивлённые, ладони – потные и противные, а над верхней губой – смешной пушок вместо усов.
Когда гости ушли, тётка Серафима нашла Матрёну, которая уже убежала с кухни, и шепнула ей на ухо:
– Ты просто пока что счастья своего не ведаешь!
– Да какое уж тут счастье, тётушка! – всхлипнула девушка. – Избавиться от меня решили, дак избавляйтесь, козни строить не буду. Мне бы и самой уж от вас подальше сбежать. Но уж об счастье лучше помолчите.
– Да ты дурёха неблагодарная!
Тётка Серафима шлёпнула Матрёну ладонью по лбу, лицо её покраснело от негодования.
– Разве ты не понимаешь, что пока он растёт, будешь жить в ихнем доме, как королевна. С мальчишкой сладить невелика задача. Прогнёшь его под себя, как тонкую тростинку, и он потом всю жизнь будет у твоей юбки ходить. Что ты не попросишь, всё сделает. Яков Афанасьич обоих старших парней так поженил – едва им двенадцать лет исполнилось, все уже при жёнах были. А погляди теперь на этих жён – вышагивают по деревне, будто павы. Только платки да платья меняют. И ты так скоро ходить будешь. Главное – не упрямься да свёкра слушайся.
Матрёна не дослушала тётку Серафиму, уронила голову на руки и зарыдала в голос. Женщина посмотрела на неё, махнула рукой и вышла из душной кладовки, где жила Матрёна.
– Ну поплачь, коли хочется. Женские слёзы – вода, которая из бездонного родника льётся.
* * *
Спустя пару месяцев Матрёне и Тихону сыграли свадьбу. На следующий день свёкор самолично перевёз скудные Матрёнины пожитки в свой большой дом. Их вышла встретить молодая рыжеволосая женщина. Она широко улыбнулась в знак приветствия, и Матрёна выдавила из себя ответную улыбку.
Она думала, что её сразу поселят в комнату мужа, но свекровь Анна Петровна, худая, сгорбленная и глухая на одно ухо, привела её в комнатку над вторым этажом, под самой крышей.
– Тут тебе будет удобнее, Матрёна, – громко проговорила она. – Тиша, сама понимаешь, ещё не дорос до семейной жизни.
Матрёна кивнула и поклонилась женщине в знак уважения, а когда та вышла, вздохнула с облегчением и села на жёсткую кровать.
– Из кладовки на чердак! Это ли не счастье? Спасибо тебе, тётка Серафима! – ехидно произнесла Матрёна и криво улыбнулась.
В тот день она так и не вышла больше из своей комнатушки – не спустилась ни к обеду, ни к ужину. Перед сном к ней тихонько постучалась и сразу заглянула в комнату улыбчивая женщина с рыжими волосами – та, что встречала её.
– Ну что, давай знакомиться? – радостным голосом проговорила она. – Меня Настасьей звать. А ты, говорят, Матрёна?
– Верно говорят, – ответила Матрёна и криво улыбнулась.
– Что ж, будем родниться!
Настасья присела на койку рядом со своей новой родственницей, отбросила за спину тяжёлые рыжие косы и, вынув из-за пазухи тряпицу, осторожно развернула её.
– На, поешь, – улыбнувшись, сказала она и протянула Матрёне несколько кусков сдобного пирога. – Меня когда-то так же в этот дом привели, уж я-то знаю, каково тебе сейчас. Лучше ешь, голодной-то и заболеть недолго. А нам болеть нельзя. Дом большой, работы невпроворот. Мужчины с утра уходят, всё хозяйство на нас, бабах. Это хорошо, что тебя привели, хоть немного полегче будет.
Матрёна взяла кусок пирога и, смущаясь, надкусила его.
– Как тебе тут вообще живётся? – спросила она, не глядя на Настасью.
– Сносно. Уж получше живу, чем в родном доме жила.
Матрёна повернулась к Настасье и вопросительно взглянула на неё, жуя пирог.
– Да родители у меня уж больно бедны, а ртов голодных много! Даже не знаю, как выжила с ними. Когда к нам Яков Афанасьич свататься пришёл, это было как чудо какое-то. Я без раздумий согласилась. И… Почти ни разу не пожалела.
– Почему «почти»? – спросила Матрёна, отложив оставшийся кусок пирога.
Настасья отвела глаза в сторону, лицо её стало загадочным:
– Потом как-нибудь расскажу, – ответила она.
– А где же муж твой? Не видать его в доме!
– И верно заметила, не видать, – задумчиво повторила Настасья. – Яков Афанасьич Мишу моего в рекруты отправил на десяток лет. Говорит, нужно силы и ума сынку набраться, а потом уж своим домом жить.
– А ты что же, без мужа тут живёшь? – удивилась Матрёна.
– А что мне остаётся? Живу при свёкрах. Сама-то ты бы куда ушла на моём месте? Некуда идти!
На несколько секунд в комнатушке повисло молчание. А потом Настасья повернулась к Матрёне и широко улыбнулась. Улыбка у неё была очень красивая: губы пухлые, сложены аккуратным бантиком, зубы ровные, белые, на щеках озорные ямочки, а лицо покрыто рыжими веснушками. Она казалась Матрёне совсем юной, несмотря на то что была старше её почти на десять лет.
– Не переживай. Если свёкра слушаться и почитать, то он, бывает, и от работы освобождает, и подарками балует. Яков Афанасьич, он не злой, к нему просто привыкнуть надобно.
Последнюю фразу Настасья произнесла странным высоким голосом. Матрёна взглянула на неё и недовольно ответила:
– Я замуж за Тихона вышла, а ты мне всё про Кощея талдычишь!
Настасья прыснула от смеха, но торопливо прикрыла рот ладошкой.
– Кощея?
