Девоньки мои - Людмила Лаврова
– Да какая жизнь?! – Лиза опустила голову. – Как жить после такого…
Валентина присела на корточки и обняла девушку:
– Не тебе об этом думать! Пусть те, кто с тобой все это сотворил, головы ломают, как им дальше жить! А мы с тобой о другом будем думать!
– О чем?
– Ты полы-то мне слезами не поливай. Они и без того уж мокрые. А думать мы будем вот о чем – как тебе в техникум поступить. Боря узнал – набор еще идет. А значит, ты еще в этом году успеть можешь.
– А мама?! – Лиза, не веря ушам своим, смотрела на Валентину.
– А что мама? Мне не привыкать за лежачей ходить. Справлюсь. Или ты сомневаешься?
– Нет… Только… Не понимаю я! – в отчаянии крикнула Лиза, вцепившись в руку Валентины так, что пальцы ее побелели. – Почему вы мне помочь хотите?! Ведь я вам чужая!
Валя осторожно высвободила руку и погладила ледяные пальцы Лизаветы.
– Не бывает чужих детей, Лизонька. Запомни это!
– Но я-то уже не ребенок…
– Это кто сказал? – улыбнулась Валентина. – Ты моей Настены почти ровесница. Ребенок и есть для меня! И не спорь! Так лучше будет. Хватит, дочка! Намаялась! Еще ничего в жизни не видала, а нахлебалась уже полной ложкой! Негоже это. И Боря мой так же думает!
– Он у вас хороший…
– Я знаю!
В техникум Лиза поступит.
Тех, кто обидел ее, найдут и накажут.
Валентина пройдет с ней через все допросы и суды, крепко держа за руку и не давая отступить. И только после того, как приговор вступит в законную силу, она выдохнет:
– Живи, девочка! И ничего не бойся!
Ольга уйдет тихо, во сне, всего через полгода после того, как Валентина возьмет на себя заботу о ней. В ночь, перед этим, она замечется вдруг, замычит, зовя кого-то, и успокоится только после того, как Валентина крепко возьмет ее за руку и скажет:
– Не волнуйся за нее, Оля! Никому не дам в обиду твою девочку! Она теперь и моя тоже…
И впервые Валя увидит слезы на глазах Ольги.
– И об этом ей скажу. Пусть знает, что ты ее любила…
А спустя несколько лет Валентина выскочит на крыльцо, отряхивая руки от муки, и распахнет объятия, встречая внуков:
– Мои золотые приехали! Радость моя! Лизавета, отвори ворота и скажи мужу, пусть машину под навес поставит. Отец свою в гараж загнал. Ой, ну до чего же я рада, что вы приехали!
Она обнимет Лизу, заглянет ей в глаза и спросит:
– Как оно, доченька?
– А хорошо, мам! Все хорошо у нас…
– Ну и слава Богу! Сейчас Настена приедет и за стол сядем! Новостей – не перебрать! Но это потом. А пока – рассказывай! Как оно? В городе-то жить?
Лиза улыбнется, шепнет что-то на ухо Валентине, и та ахнет:
– А срок какой?
– Четвертый месяц уж. Страшно только немного. Справлюсь ли с тремя?
– Обижаешь, Лизавета! Ты сирота, что ли?! Помочь некому? Или обидеть нас хочешь? – Валентина обнимет свою приемную дочь и крикнет Борису. – Дед, слыхал, радость какая у нас?
– Как расскажете – знать буду!
– И то верно! Не услышишь – не узнаешь! – улыбнется Валентина. – Колыбель далеко убрал? Доставай снова!
– Хорошие вести! С радостью нас, Валюша!
– С радостью!
Веточка
– На девочку вы ежемесячно будете получать содержание.
– Зачем это? Не нужно! Что я сама дитё не прокормлю?!
– Не возражайте мне, пожалуйста! Я сама знаю, как и что нужно сделать. В конце концов, Елизавета – моя внучка. И я хочу, чтобы этот ребенок содержался в приличных условиях.
Элегантная седовласая женщина в дорогом костюме и туфлях, которые стоили столько, что за эти деньги можно было бы купить, наверное, половину Настиного поселка, поморщилась и сжала тонкими пальцами переносицу.
– Вы очень обяжете меня, если будете присылать мне отчеты о состоянии здоровья девочки. Часто – не нужно. Раз в полгода будет вполне достаточно.
– А если случится что за эти полгода? – вкрадчиво, как рассерженная кошка, почти прошипела Настя. – Заболеет там или еще чего?
– В таком случае вы известите меня об этом.
Льда в голосе Настиной собеседницы было достаточно для того, чтобы дать понять – разговор окончен. Впрочем, продолжать его Настя и не стремилась.
– Ясно мне все, – подобралась она, наматывая шарф, связанный мамой, на шею. – Когда я могу забрать девочку?
– В любое удобное для вас время. Няня уже собрала ее вещи, а Елизавета поставлена в известность, что теперь будет жить с вами.
Настя, которая рылась в своей сумке, ища носовой платок, замерла:
– Это вы девчонке пятилетней вот так объявили, что из дома ее отсылаете?! Сердце-то есть у вас?!
– Милое дитя, не вам судить о моих душевных качествах, – усмехнулась холодно Настина собеседница. – Какая разница, как сообщить ребенку о том, что его ждет?
– А и правда, – усмехнулась Настя, глядя в глаза этой странной женщине со стальным сердцем. – Была бы родная – может и дрогнуло что, да? А так – что уж там! Прочь со двора, да и из сердца вон! Так?! Ну, вот что! Деньги ваши оставьте себе! И отчетов никаких я вам давать не стану! Обойдетесь! Не особо они вам нужны, как я погляжу! За девчонку не беспокойтесь! Подниму и на ноги поставлю! Она мне не чужая! А вздумаете мне палки в колеса совать, так у меня друг хороший есть. В газете работает. Не дай Бог что – пропесочит вас по полной программе! У него не получится – я до самых верхов дойду! Не думайте! Я сумею!
Настя разгорячилась так, что даже не сразу заметила, как ее собеседница будто сдулась и постарела на глазах. Только что это была благообразная элегантная дама, больше похожая на снежную королеву, чем на живую женщину, а через мгновение весь флер манерности куда-то делся вдруг, и перед Настей появился совершенно другой человек. Уставшая, раздавленная горем немолодая женщина, которая прекрасно знала, что в ее поступках слишком много странностей, которые нельзя объяснить ничем и никак. Разве что дурным характером.
– Верю, что сумеете, – грустно кивнула она Насте. – Даже не сомневаюсь. И мешать вам я не стану. Ни сил, ни желания у меня для этого нет. Забирайте девочку. Я не смогу о ней позаботиться. Даже если бы и захотела. Более того, думаю, что с вами она будет в безопасности. Мой юрист позже свяжется с вами и объяснит, что к чему.
