Анатолий Собчак - Дюжина ножей в спину

Минут через двадцать после приземления мы уже мчались через парижский пригород Нейи. А через полчаса ехали по знакомым парижским улицам, едва тронутым золотой осенью.

Спустя час Людмила оформляла мои документы в регистратуре всемирно известного Американского госпиталя. Американским он называется потому, что был построен для обслуживания американских военнослужащих после войны. Когда американские войска были выведены из Франции, госпиталь передали Парижу, и теперь в нем работает исключительно французский персонал. Здесь мне предстояло пройти новое обследование и получить курс лечения в течение недели (а если бы дольше - обанкротился).

В запасе у меня было три дня спокойной госпитализации. 10-го днем, когда все выпуски новостей в России начинались с сенсационной информации о моем исчезновении из Петербурга, приемный покой Американского госпиталя наводнила толпа русских и французских репортеров, чтобы разузнать сведения обо мне любыми способами.

Поместив меня в палату госпиталя, Людмила воспользовалась своим правом и запретила персоналу давать какую-либо информацию обо мне, что впоследствии очень помогло. Сама же поехала в отель "Амбассадор", что на бульваре Османн. Одновременно были зарезервированы еще два отеля, куда она в дальнейшем переселялась, дабы избегать вездесущих журналистов. Друзья снабдили ее персональной машиной и радиотелефоном, помогали с переводом.

Утром 8-го Людмила поставила свечу в православной церкви на Рю Да Рю (около кафе "Петроград") в благодарность Господу за благополучный исход столь рискованного путешествия.

В тот же день и в последующие жена постоянно находилась рядом со мной в палате, пока разразившийся в России скандал в связи с отлетом не нарушил наше спокойное существование.

Слава богу, в Париже она была избавлена от оперативной слежки, но журналистское преследование было ничуть не легче.

Дабы не выглядеть боязливыми беглецами, я посоветовал Людмиле созвать открытую для всех пресс-конференцию.

Журналистов собралось тьма-тьмущая. Корреспонденты французских редакций прибыли на встречу на стареньких "Пежо" и "Рено", в то время как собкоры "Правды" и "Советской России" выделялись на этом фоне своими роскошными современными "Мерседесами".

Наибольшую бестактность проявил, как и следовало ожидать, русский репортер Юрий Коваленко, уже подозрительно долго живущий в Париже вначале от газеты "Известия", а теперь перекочевавший в "Новые известия". Профессионально поставленным голосом агента спецслужб он требовал на конференции от Людмилы немедленно предъявить наши паспорта, чтобы увидеть наш визовый статус. Тоталитарное мышление этого господина было как-то особенно неуместно ощущать в Париже - центре объединенной Европы, объявленной безвизовой территорией в рамках Шенгенского соглашения и тем самым привнесшей в наш мир совершенно новую культуру миграции, культуру XXI века.

За несколько дней до пресс-конференции, чтобы удовлетворить любопытство этого господина и воспрепятствовать различным домыслам о том, как мы выехали из России, Людмила показала ему наши паспорта с визовыми отметками. В строгом соответствии с Законом РФ "О порядке выезда и въезда в Российскую Федерацию", одним из авторов которого в свое время довелось быть и мне.

Врачебный консилиум под началом двух ведущих французских кардиологов полностью подтвердил поставленный в России диагноз и вынес вердикт: мне предписали проведение аортокоронарографии. Кратковременная передышка сменилась новым этапом нервозности и неопределенности.

Людмила, как могла, успокаивала меня - отто

го оптимизм окончательно не покинул пациента. В день исследования я твердо настроился на благополучный исход - я не собирался капитулировать перед продолжателями дела Вышинского и Берии.

Жена была до крайности изумлена, когда медики пропустили ее в предоперационную в верхней одежде, уличной обуви и без халата - настолько сильны напольные и настенные антисептики в госпитале. Ей предложили наблюдать за ходом операции по выведенному в соседнее помещение компьютерному монитору. Зрелище потрясло Людмилу: она лицезрела введение через артерию зонда, контрастного вещества и прочищение сосудистых "бляшек", - одним словом, была заочной соучастницей бригады хирургов. Нервное перенапряжение сыграло с Людмилой тогда злую шутку. По окончании процедуры негр-санитар вывез меня из операционной с наглухо наброшенной белой простыней на лицо да к тому же вперед ногами.

Реакция Людмилы была неожиданной - она оттолкнула санитара и сорвала простыню с криком: "Ты жив?!" Я пробурчал, что все в порядке. Она по-русски обругала санитара, повергнув того в шоковое состояние. Позже ей разъяснили, что вывозить послеоперационного пациента вперед ногами - общепринятая во Франции практика для отслеживания дыхания больного, а простыня служит дополнительной профилактической мерой для дезинфекции.

Вплоть до глубокого вечера Людмила находилась в тот день рядом со мной, ухаживая и помогая мне прийти в себя. Мы не поверили своим глазам, когда медсестра принесла ужин с бокалом красного бургундского вина спустя всего несколько часов после коронарографии. Либерализм больничного меню поистине безграничен. Да и разве может француз или гость Франции ужинать без национального вина, будь он хоть при смерти?! И вообще больничные порядки здесь либеральные, к тебе могут приходить сколько угодно посетителей, в больничном ресторане ты можешь заказать для них обед (разумеется, за дополнительную плату).

Спустя день, врачи обрадовали меня своим решением отказаться от операции аортокоронарного шунтирования и предписали консервативное медикаментозное лечение.

Кроме жены меня опекал в те дни и наш друг Владимир, неплохо знающий медицину и помогший с переводом. Пишу сейчас о Владимире и не могу не вспомнить о моем страшно несправедливом отношении к нему в бытность мэром Петербурга. Как-то раз он приезжал в город по делам и хотел обсудить со мной ряд вопросов, однако тогда как назло я настолько был загружен текущими проблемами, что отмахнулся от него и просил отложить беседу на будущее. Вспоминая этот и другие эпизоды моего пребывания во власти, еще и еще раз убеждаюсь - власть портит и калечит людей. Об этом я писал еще в своей первой книге "Хождение во власть" в 1990 году. Когда мне доводилось покорять в молодости горные вершины, на высоте всегда ощущалась нехватка кислорода и, если ты надолго задерживался там, могла возникнуть горная болезнь. Властная высота не менее опасна.

Не могу сказать, чтобы я стал циником или эгоистом во власти, либо испытал упоение властью и стал свысока смотреть на других. Для меня нахождение во власти было прежде всего интересной работой и возможностью реализовать давние идеи. Но и считать, что был всегда безупречен, - было бы неправдой.

В реальной жизни все оказалось куда сложней, чем представлялось. Многому приходилось учиться на ходу. Но власть - это прежде всего время, отпущенное тебе на осуществление задуманного. А жизнь постоянно отвлекает на текущие дела, и главного делать не успеваешь.

Ведь с чем мы - демократы первой волны - шли во власть? С желанием покончить с господством коммунистической номенклатуры, с желанием изменить отношения между человеком и властью, освободить конкретного человека от произвола бюрократической власти, ликвидировать привилегии власть имущих и т. д. А жизнь подбрасывала то путчи, то распад страны, то угрозу надвигающегося голода - и так каждый день, а время шло, и главное дело демократии дебюрократизация власти, уменьшение зависимости человека от государства, от произвола со стороны чиновников, - к сожалению, не делалось или делалось плохо, с постоянными оглядками, с потерей времени. Это общая наша вина, так как в конечном счете мы упустили шанс на быструю демократизацию страны, позволили нашим противникам исподволь дискредитировать саму идею демократии и получили то, что имеем сегодня: полукриминальное полицейское государство и грабительский капитализм под благозвучным названием - "номенклатурная демократия".

Начав свое хождение во власть, я отдавал себе отчет в том, что это временное занятие и нужно вовремя власть покинуть, пока самоуверенность, амбициозность, подхалимаж и прочие пороки не захлестнули тебя, пока властвование над другими людьми не превратило тебя в мутанта, которому ты сам еще несколько лет назад не подал бы руки. На моих глазах подобное превращение происходило с Ельциным и его окружением. Но, конечно, свой уход из власти я видел по-другому: делом чести было исполнить долг перед городом и страной обеспечить необратимость реформ, заложить незыблемый фундамент демократии. А в Петербурге решить главную проблему - уничтожить коммунальные квартиры и весь тот повседневный бытовой ужас, который с ними связан. Но жизнь распорядилась иначе.