На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский
— Да, — говорили они, — тебя убили браконьеры.
— Тебя убили злые люди.
— Тэранго не виновен в твоей смерти, он не хотел тебя убивать, — промолвил Захар, целуя голову медведя.
Женщины целовали медведя через платок, молча. Заходящие в избу люди рассаживались кто на полати, а кто на низкие скамеечки или отшлифованные руками чураки. Последним зашел шаман. Ему пришлось низко наклониться, перешагивая порог. Он сел у порога на гладко отшлифованный чурак, опустив голову в скорбной покорности, будто готовился к чему-то очень важному. Все сидели на своих местах, так же опустив головы. Середина избы оставалась свободной. Какое-то время все сохраняли тревожно-почтительное молчание, вздыхая тяжело, так, чтобы все слышали эти трагические нотки, соответствующие традиционному обычаю.
Шаман позвал хозяйку жестом руки. Женщина быстро подскочила к нему, и он что-то сказал ей тихо. Никто не услышал его слов. Но все женщины тут же поднялись со своих мест, повинуясь жесту хозяйки, и вышли из избы, тихо прикрыв дверь. Мужчины сидели молча.
— Мы не хотели тебя убивать, — нарушил тишину шаман и обвел всех тяжелым взглядом, разжевывая что-то, от чего слова его словно оборвались.
Он резким движением закинул в беззубый рот какого-то снадобья. Мужчины по его знаку подходили к нему, и каждому он отмеривал щепоть похожего на горку табака сухого крошева в открытую ладонь, и каждый, закинув его ловким движением в рот, начинал жевать. Тэранго тоже досталась горсть. Низко опустив голову, уронив ее на торчащие сквозь накидку колени, Арсений неистово жевал сухое снадобье, наклоняя голову то вправо, то влево, издавая какие-то звуки, похожие на стон. Его голова, покрытая шаманской шапкой, расшитой бисером, встряхивалась в такт жевательным движениям. Все молча жевали, искоса поглядывая на качающуюся голову шамана. Напряжение нарастало. Вдруг шаман вскинул голову. Седые клочья его длинных волос, выбившиеся из-под шапки, взметнулись. Единственный глаз блеснул, лицо перекосилось в гневном крике:
— Атым-ку — убил его! Атым-ку убил его! Атым-ку убил алле-ике! — его низкий голос заполнил всю избу. Шаман ударял в бубен колотушкой, сделанной из заячьей лапы, после каждого возгласа.
— Атым-ку убил алле-ике! — повторили нескладно вразнобой мужчины.
— Злой человек убил большого старика, — перевел на русский язык сидящий рядом Захар.
Тэранго благодарно посмотрел на соседа. Он вспомнил того круглолицего, заставившего его тащить окровавленный капкан на вертолетную площадку.
— Ты видел злого человека, убившего алле-ике? — спросил шаман у Тэранго строго.
— Я видел злых людей, убивших алле-ике, — подтвердил Тэранго.
Шаман взял из рук Захара маску, специально изготовленную для шамана. Арсений надел ее, и все присутствовавшие мужчины надели маски.
— На большой железной птице улетели злые люди, убившие алле-ике! — воскликнул шаман, поднявшийся во весь рост.
Он пружинистыми движениями качнулся в одну сторону, в другую, медленно поднял бубен, ударил мягкой колотушкой, сделанной из заячьей ноги, закружил медленно, ударяя ритмично в бубен после каждого поворота. И тут его горло будто открылось, и он запел хриплым голосом с клокочущими звуками, поднимая бубен над головой для удара колотушкой и опуская его на время, пока пелась следующая фраза.
Под белым ягельным бором
Попал ты в настороженный кем-то капкан,
Тобою же раньше не замеченный.
Не выдержала твоя шкура
Напора мощной стрелы,
Пронзившей твое сердце…
Танец шамана еле заметно убыстрялся, удары в бубен становились чаще. Голос его то возвышался до птичьего пения, то превращался в косачиное бормотание, то лился, подобно ручью в весеннюю пору, то вдруг вздрагивал, подобно звериному рыку. И эти превращения голоса повторялись в строгой ритмичности, танец шамана становился все неистовей, дробно гремел бубен, ускоряя ритм, песня эхом отбивалась от стен, потолка, проникала не только в уши, но и в тело.
Полный-полный месяц
В какую сторону ходил,
В ту же сторону ходить будет!
Добротное солнце
В какую сторону ходило,
В ту сторону ходить будет!
И уже все исчезло, будто ничего не существовало: ни света, ни тьмы, ни неба, ни земли. Только этот ритм, эти певучие, рычащие, журчащие напевные слова. Только эти лица-маски, кружащие, качающиеся, пляшущие, заполнившие всю избу. Маска шамана то появлялась, то исчезала, то она качалась из стороны в сторону, то застывала под потолком, чтобы снова прийти в движение с очередным дробным переливом священного бубна.
Включились какие-то новые — горловые звуки, заполнившие все пространство. Тэранго показалось, что звуки доносятся издалека, но вместе с тем они окружали его плотным кольцом, они проникали не только в уши, но пронизывали, как показалось гостю, все тело. Ноги сами просились в пляс, и он ритмично вместе со всеми переставлял ноги в такт со всеми мужчинами, образовавшими кольцо вокруг шамана. Арсений продолжал медленно кружить, лишь изредка останавливаясь перед медвежьей головой, будто обращался к ней, будто ожидал ответа. Но после недолгой паузы вновь пускался в пляс, выбивая под переступы ног ритмику танца. Если в самом начале танца казалось, что бубен звучит приглушенно, то теперь ритмичные удары колотушки вытряхивали из нутра бубна громоподобные взрывы. Вздрагивали стены, потолок, вздрагивали в такт пляшущие люди.
Так же тихо, как и вышли, в избу вошли женщины. Разгоряченные мужчины двигались в такт бубна, их ноги работали ритмично. Мужчины не заметили, как женщины тихими тенями скользнули за их спинами и уселись на низкие скамейки. На улице осталась только хозяйка дома.
Пока живут люди на земле,
Ты, большой старик, человеку подобный,
Будешь ходить лесными тропами,
Где всегда ходил.
Тебя будут бояться женщины и дети,
Ты все будешь видеть,
Ты все будешь знать.
Худой человек не уйдет от тебя.
Тебе будут петь песни,
Тебе будут посвящать танцы,
Хоть и убитому…
Мужчины, образовав круг, ритмично под бубен притопывали ногами, чем напоминали топчущегося на задних лапах медведя. Сначала они сместились в одну сторону, потом на несколько шагов в другую. Снова в одну — в другую. Танец становился все ладнее, ритмичней, приобретая стройность и глубокий смысл. А шаман кружил в центре созданного мужчинами кольца, неистово ударяя в бубен. Голос его продолжал биться о стены, он поглощался танцующими, как пища, как хмельной напиток, как вода человеком, испытывающим жажду. Голос, становившийся все хриплее, распластывался по стенам, стелясь по полу.
Песня шамана все глубже и глубже проникала в самое сердце. Тэранго уже не видел никого,
