Курорт - Антон Секисов

Яша откликнулся с энтузиазмом. Хоть Яша непрерывно открывал для себя новые места и новых людей (как он вообще умудрялся находить столько всего в маленьком К.?!), никакой дружественной среды вокруг него не возникло. Вот и в тот день, когда они двинулись в сторону центра, Яша здоровался с каждым встречным как со старым знакомым: «Привет, как дела?» Но прохожие ускоряли шаг, отводили глаза. Наверное, принимали его за сектанта. Слишком веселый, открытый, улыбчивый. Ну и вообще, в его взгляде было что-то кричащее, требующее: «Я хочу поговорить с вами о Боге».

Благодаря Яшиной склонности ломиться во все двери подряд, в том числе и без вывески, они обнаружили маленький букинистический магазин. Его держала невозмутимая старая женщина в пышном платье. Там Митя увидел стопки «Майн кампфа»[11], а еще порножурналы, груды советских медицинских пособий о том, как удалить аппендикс или камни в почках. И еще целый стенд с сотней разных изданий «Витязя в тигровой шкуре».

Яша нарыл какую-то книжку про личностный рост, прочитал вслух оттуда: «Нужно жить, а не ждать жизни» – с таким выражением, как будто изрек великую мудрость. По дороге назад Митя рассказал о фронтовых приключениях Димы – в качестве просто хохмы. А в ответ Яша разразился пламенной речью, в которой увещевал, что мы не имеем права никого ни за что судить. Люди оказались в сложных условиях, их швырнули в этот котел мировой истории, и каждый плывет как умеет, каждый справляется в меру сил. Митя все ждал, когда Яша заткнется, но тот говорил, говорил, говорил…

* * *

Митя доехал на поезде до Тбилиси, оттуда – сразу на автовокзал. Ближайший автобус до Еревана. Митя трясся в хвосте, немного поспал, немного пытался читать и смотрел на горы. С автовокзала вызвал такси в аэропорт Звартноц. Доехал под песню с припевом «Ереван – город всех армян» на репите. Армянский пограничник как-то странно посмотрел на печать, поставил штамп и отдал паспорт. Что означал этот взгляд? Митя начал немного нервничать. В дьюти-фри взял маленькую бутылочку коньяка, выпил, сходил за другой. Сначала стало легко, а потом сделалось нехорошо, замутило. В зале ожидания открывался вид на заснеженные вершины, было красиво и тихо: для зоны вылета аэропорта так просто мертвая тишина. Митя сидел и смотрел перед собой с выражением обреченности.

Какая ошибка! И зачем он поперся домой? Внушил себе, что не может без Оли. Да на хрена он ей нужен? Просто мучили друг друга годами, ленились уйти. Ну и вот все само собой развалилось. Чего теперь бегать с тюбиком клея «Момент» по руинам? Это был тупой импульсивный поступок, но уже поздно что-то менять. Объявили посадку.

В середине полета бортпроводник сообщил пассажирам: «Мы вошли в воздушное пространство России» – или что-то вроде того. В его голосе Митя расслышал издевку. Женщина в соседнем кресле, армянка, сказала: «Ура». Стюардессы раздали анкеты с вопросами. Вопросы были такие: когда и куда улетали, что делали. Ручек при этом не выдали, и было неясно, как это все заполнять. Но заполнить необходимо. От отсутствия ручки, этого мелкого унижения, стало очень обидно и тяжело. Митя посмотрел на стюардессу с мольбой, а та ответила хитрой улыбкой. «Вот и все, меня заманили в ловушку». Митя начал по-настоящему паниковать. В нагрудном кармане у него было успокоительное, и Митя высыпал в рот горсть таблеток, запил новой порцией коньяка. Они подлетали к Москве.

Митя вжался в иллюминатор, ожидая увидеть на посадочной полосе группу людей с погонами. Молчаливых и мрачных, спокойно ждущих его под металлическим небом.

При посадке пассажиры повскакивали, заторопились. Митя вышел последним, прижимая к груди рюкзак. По лицу бежал пот. От таблеток он двигался как будто сквозь вату, но тревога по-прежнему бушевала внутри. Ничего не соображая, он медленно плыл в объятия смерти.

Кабинки на погранконтроле все приближались. Митя не чувствовал в себе мужества, чтобы ответить даже на самый простой вопрос. Даже выдержать взгляд пограничника. Если пограничник спросит что-то дежурное, например: «Отдыхали?» – Митя все равно разрыдается, упадет на колени, начнет каяться и стучать лбом об пол.

Уже возле погранконтроля Митя наконец осознал: никаких пограничников не было. Не было вообще никого. Пассажиры проходили через автоматические кабинки. Прикладывали паспорта к автоматам, и их пропускал турникет. И Митя прошел. Он ждал какого-то подвоха на выходе, но никто его не окликнул, не остановил. Он молча прошел по длинному пустынному коридору мимо таможенницы в зеленой форме, с которой кокетничал парень в спецовке, заметно моложе нее. Уже совсем в трансе Митя дошел до вывески «Синнабон», заказал огромную булку с корицей и сливочным кремом. А потом быстро и страстно ее поглощал за высоким столиком. Все лицо было в глазури, в пудре, и он облизывал пальцы и, почти не жуя, глотал пышное сахарное тесто. Настоящая двухминутная оргия.

Потом Митя увидел людей, стоявших на остановке в ожидании автобуса. Равнодушные сонные лица, как будто резиновые. Митя подумал: «Вот лица людей, сделавших Выбор». Раз и навсегда отвернуться от кошмарных картин, стать эскапистами, до последнего отвергать реальность, даже если она будет трясти за плечо. А некоторым, наверное, это все даже и нравилось.

Митя увидел пару растяжек с военными, но в глаза они не бросались. Всюду шла вечная московская стройка. Развязки, шоссе, подавляющий шум. Митя отвык от этого. В метро были такие же лица, резиновые: в них была пустота, отрешенность. Резиновые фигуры спускались и поднимались по эскалаторам. Какая-то киберпанковая утопия. Мите казалось, что он попал в будущее и одновременно в далекое прошлое.

Когда Митя общался с Олей в последний раз, та опять хвасталась московскими инновациями. У них на работе установили бескнопочный лифт, который вызывается по блютусу. Митя ответил ей: «Ну конечно! Уже очень скоро у вас там настанет “Безумный Макс”. Горстки варваров в шкурах будут грызть друг другу глотки за остатки воды, а потом вызывать лифт по блютусу».

Митя потрогал себя за щеку, боясь ощутить вместо привычных кожных покровов прохладную матовую резину. Тлетворный московский воздух проникал в легкие, действуя как анестетик: Митя перестал что-либо ощущать.

* * *

Родной Митин двор было уже не узнать: все вырыли, поломали, возвели новое. Впрочем, в Москве всегда так. Митя взглянул на их с Олей окна. В гостиной горел свет от торшера. Оля по-прежнему не отвечала на Митины сообщения, в сети она не была со вчера. Его последнее сообщение было таким: «Я в аэропорту Шереметьево. Буду часа через полтора». Он хотел сделать сюрприз, такой же, как сделала Оля первого января.

По дороге к подъезду Митя вспомнил несколько сценок из уже позапрошлой жизни, произошедших тут, во дворе. Разговор с соседом-художником, который писал объемные картины с помощью коры деревьев и каких-то случайных предметов из мусорки. Укус соседской болонки – почти нечувствительный, как будто укус комара, но почему-то очень обидный. Встреча с таинственным незнакомцем, по виду бездомным, с разбитой губой и коростой на лысом черепе. Принюхавшись к Мите, он вдруг сообщил: «Не отступай от мечты. Все точно получится. Ты очень талантливый, Митя». Вспомнил, как застрял в дверях с елкой под Новый год.

Но главное – вспомнился вечер, когда он пригласил Олю домой. Это было их третье или четвертое свидание. Твердой договоренности, что они поедут к нему, не было, но это подразумевалось. Однозначно подразумевалось. Оля принесла на свидание большую дорожную сумку, в которой, вероятно, были смена белья, домашние тапочки, пижама, набор гигиенических принадлежностей, в том числе и разнообразные кремы. Оля всегда была прагматичной. Тогда эта прагматичность казалась милой и трогательной. Впрочем, она казалась такой и сейчас. Лучший вечер в Митиной жизни: он помнил каждую фразу, каждый Олин поворот головы. Знакомый с детства ландшафт убогого спальника был озарен волшебством.

Митя вдруг понял: а ведь ничего этого не было. Или было не с ним. Все вокруг казалось чужим, незнакомым. Кнопки домофона, к которым Митя тянулся пальцами уже целую вечность, как будто были вне зоны его досягаемости, в другом измерении. Но все же добрался до них, набрал код.

Пока