Останься со мной - Айобами Адебайо
— Добро пожаловать, сэр. Надеюсь, ты хорошо доехал, — сказала я.
Дотун сел в кресло и положил ноги на кофейный столик красного дерева.
— Жена передает привет: в выходные у нее ночная смена. Один я с мальчишками не справлюсь, они так дерутся, что если бы я взял их с собой, то въехал бы в дерево. Они остались в Лагосе. И как только мать с нами справлялась? Это расплата за все мое детство. Мальчики остались с теткой, моей свояченицей. Йеджиде, слышал, вас теперь двое и ты проглотила младенца! Подойди, я как следует тебя рассмотрю.
Я встала перед деверем и повернулась вокруг своей оси. Улыбка, что не сходила с лица Акина с тех пор, как приехал Дотун, моментально стерлась.
— Она не беременна, — сказал Акин. — Она болеет и ходит к врачу.
— Но муми сказала… — начал было Дотун.
— Я беременна, — ответила я и схватилась за живот, моля, чтобы ребенок толкнулся и доказал мне и всем в этой комнате, что он существует. Чтобы Акин наконец мне поверил.
— Брат мой, поверь, женщине лучше знать, беременна она или нет, — ответил Дотун.
— А ты спроси ее, давно она беременна, — сказал Акин.
Дотун уставился на мой живот и прищурился, словно я вдруг уменьшилась и ему стало трудно меня разглядеть.
— Акин, ты не можешь приказать мне не чувствовать того, что я чувствую.
Он встал и схватил меня за плечи.
— Тебя прогнали с курсов по подготовке к родам, Йеджиде. Ты делала УЗИ пять раз у пятерых разных врачей в Илеше, Ифе и Ибадане. Ты не беременна, ты бредишь! — В углах его рта скопилась слюна. — Йеджиде, ты должна прекратить. Пожалуйста, умоляю. Дотун, прошу, поговори с ней. У меня уже язык скоро отвалится с ней говорить. — Он больно вцепился мне в плечи.
Дотун открывал и закрывал рот. Прежде он никогда не терял дар речи.
— Да что они знают, эти врачи? — сказал он наконец, когда к нему вернулся голос. — Женщине лучше знать, беременна она или нет.
Он мне верил. В его взгляде не было издевки и сомнения. Он смотрел мне прямо в глаза. В его взгляде читалось то, чего я уже очень давно не замечала в глазах Акина. Вера в меня, в мои слова, в то, что я не безумна. Мне хотелось обнять Дотуна и прижимать его к себе, пока его вера не восстановит мою меркнущую надежду и не прогонит разъедавшее меня привычное отчаяние.
— У тебя мозги расплавились, Йеджиде, — сказал Акин. — Совсем расплавились! Дотун, мне надоело пытаться вразумить эту безумную женщину. Я пошел в клуб, ты пойдешь со мной?
Он никогда раньше так со мной не разговаривал. Потом я несколько недель проигрывала в голове его слова и съеживалась всякий раз. «У тебя мозги расплавились, Йеджиде. Совсем расплавились!» Дотун начал говорить что-то в мою защиту, но я не слушала. Я схватилась за живот и пошла наверх. Глаза застилали слезы. На пороге спальни я услышала, как отъезжает от дома машина Акина.
Порой мне кажется, что из-за тех обидных слов я и позволила деверю себя утешить. Они ослабили меня, и, став слабой, я прижалась к нему и заплакала у него на плече, а он стал целовать мочки моих ушей и снял с меня одежду. Не успела я моргнуть, как все кончилось; он полил меня семенем и оставил с сухой болью между ног. Мне стало жаль свою невестку — неужели он всегда делал это так быстро? Неужели это все, что она получала от Дотуна? Я рассчитывала на большее, думала ощутить хотя бы покалывание — вопреки себе, ведь это противоречило всему, во что я верила до этих выходных.
— В следующий раз будет лучше; я могу лучше. Ты слишком красива… ты… я всегда думал… — Дотун поспешно надел штаны. И хотя тогда я не хотела себе в этом признаваться, я знала, что следующий раз будет. С Дотуном все было как-то иначе, ярче. Мне хотелось попробовать снова. Первым побуждением было рассказать все Акину, но как сказать мужу «хочу, чтобы ты трахался как твой брат»?
Оставшиеся выходные я пряталась в комнате. Я оставила дверь открытой и слышала, как Акин с Дотуном смеялись или спорили на повышенных тонах. Потом они замолчали, и наступила тишина. Тишина поднялась по лестнице и ударила меня в живот; я захлебнулась виноватыми слезами, и моего чудо-ребенка смыло их потоком.
В воскресенье вечером Акин зашел в спальню и обнаружил, что я лежу на кровати, свернувшись калачиком. «Мой малыш, мой малыш», — причитала я.
Он замер на пороге. Я не сомневалась, что он не станет подходить и выйдет из комнаты. Мне казалось, что руки его брата оставили на моей коже следы; сколько бы раз я ни мылась под горячим душем, их было не смыть, и во флуоресцентном свете лампы они светились, муж их видел.
Акин закрыл дверь, снял рубашку и майку, аккуратно свернул их, положил в изножье кровати и лег рядом со мной. Он распрямил мне руки и ноги, проводя по ним кончиками пальцев.
— Мне очень жаль, — прошептал он, — мне очень жаль.
Он шептал мое имя: «Йеджиде, Йеджиде». Он произносил его очень нежно; сочетание звуков ласкало слух. Я хотела, чтобы он узнал о том, в чем я не могла признаться: моего ребенка больше не было, моя беременность прервалась. Моя утроба снова была пуста.
Он покрывал поцелуями мое лицо, и я начала постанывать и шептать его имя.
Мне захотелось броситься вниз, к Дотуну, и крикнуть: «Вот видишь! Видишь, что я чувствую с Акином, а ведь он всего лишь целует мое лицо!»
Он шептал мое имя, обжигая кожу горячим дыханием. Я поежилась и прильнула губами к его губам. Он скользнул губами ниже и начал целовать мою шею; я закрыла глаза. В этот раз я не смогла утонуть в покалывающих ощущениях, возникавших, когда он касался меня пальцами и языком. Удовольствию мешала отчаянная надежда, что сейчас идеальный момент, что сейчас я наконец смогу зачать.
В понедельник утром Дотун уехал. Прощаясь, он положил руку мне на плечо и держал ее дольше обычного.
