Из Венеции в осень - Наталья Шемет

Я, не удержавшись, улыбнулась. На душе стало сразу как-то теплее.

Да уж, наверное, моя персона являла собой любопытное зрелище: мокрые спутанные волосы, потекшая косметика, прилипшее платье и… босая… ни дать ни взять – русалочка.

Это ж надо. Русалочка. Только принца мне не хватает.

Я неожиданно повеселела. Дождь рано или поздно закончится, точно так же как и я рано или поздно доберусь домой. Выпью чашку горячего чаю, нет, лучше две, поем впервые за день, как человек. Потом укутаюсь в одеяло и буду отогреваться.

Так я дошла до остановки. Над ней, к счастью, был навес. Под ним скучали несколько человек. Да, несомненно, в такую погоду люди дома сидят – телевизор смотрят, в Интернете что-нибудь ищут.

Теперь я поняла, что замерзла окончательно.

Уж простуды мне точно не избежать. Чай. Горячий чай, с ложечкой коньяка – вот что меня может спасти. Все, что мне нужно в этой жизни – большая чашка горячего чая.

– Ап-чхи!

«Здравствуй, простуда», – подумала я.

Вдруг мне на плечи опустилось что-то теплое. Мокрые плечи словно укрыло мягким уютным пледом.

Рядом со мной стоял самый прекрасный на свете мужчина. Я узнала его – это был Принц. Глаза у него были добрые, синие-синие. Пришел ли он из сказки? Не знаю, но в тот момент я подумала, что они, сказочные принцы – именно такие.

– Вы очень замерзли, – скорее утвердительно, чем вопросительно сказал он. Голос у него был уверенный, и очень… теплый, что ли.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Он смотрел на меня. И вдруг улыбнулся.

– Как вас зовут?

Я улыбнулась и ответила:

– Русалочка.

В тот миг троллейбусная остановка показалась мне волшебным замком, в котором мы спрятались от бушующей непогоды. Только двое – он и я. И больше никого во всем белом свете.

С тех пор мы больше не расставались. И в дождливую погоду часто вспоминали день, когда мы повстречались посреди ливня.

А ведь все могло быть иначе, если бы в этот день у меня в руках оказался зонт.

Картина на заказ

В старом парке было тихо и почти безлюдно: будний день удерживал жителей города в плену стен офисов, контор и лабораторий. Заводы и фабрики все так же коптили безоблачное небо; школы и университеты отпускали детей и взрослых на свежий воздух лишь на минутку – выскочить во двор на перерыве, глотнуть свежего воздуха с еле заметным привкусом наступающих холодов; в магазинах полки, стеллажи и холодильники ломились от товаров, ожидая вечернего наплыва покупателей. Все было обычно, как и в любой другой осенний день в любом месте на земле.

Листья облетали с деревьев, укрывая холмистый парк богатым ковром – там, чуть поодаль, в нескольких шагах от набережной, было сыро и влажно: прелая, щедрая земля принимала дар осени с радостью и распростертыми объятиями. Деревья стыдливо дрожали, теряя праздничный наряд. Они бы с радостью удержали, оставили яркие, так украшающие их листья, но время бессердечно и неумолимо – и, грустя, деревья отдавали земле красоту, роняя листья один за одним, как роняют в огонь прощальные письма ушедшей любви.

Осень пришла в город.

На залитой осенним солнцем набережной танцевала девушка.

Девушка танцевала, не глядя на осень, не обращая внимания на прохладный ветер, не замечая течения времени – тоненькая фигурка на фоне массивного моста через широкую реку, вольно несущую глубокие воды куда-то далеко-далеко, из зеленого лета в непроглядную, холодную зиму…

Хрупкая, как веточка, с разметавшимися каштановыми волосами, девушка, не отрываясь, смотрела в небо, высоко задрав вверх остренький подбородок. Она кружилась, раскинув руки, ноги легко касались чуть нагретого асфальта – казалось, еще мгновенье, оторвется от земли и взмоет в пронзительно-голубое небо. Тонкая блузка наполнялась ветром, словно парус; юбка летала вокруг колен, открывая взгляду крепкие икры и аккуратные ступни в простеньких туфельках на небольших каблучках.

Оранжевые листья клена, шурша, проносились мимо ее ног и, перелетев через парапет, взмывали вверх, а потом маленькими корабликами опускались на темную, чуть дрожащую речную гладь.

Казалось, только ей одной слышна удивительная музыка, которая сопровождала странный танец. То притопывая, то кружась, то покачиваясь, девушка грациозно двигалась в такт беззвучной мелодии.

Редкие прохожие смотрели на нее, качая головой, и шушукались гуляющие по парку пожилые парочки. Девушка танцевала: ей не было дела до осуждающих взглядов. Счастье переполняло; она знала, что там, в тени деревьев, под последними солнечными лучами, вырванными небом у уходящего лета, в кружевной тени пылающих огнем деревьев, сидит ее возлюбленный, а в руке у него кисть, а на голове смешной берет с большим помпоном, спадающий на одну сторону. Смешной берет, смешной человек, милый чудак. Перед ним мольберт; и блики, солнечные блики, проникающие сквозь паутину деревьев, мешают ему рисовать. Ему нужно закончить картину: странную какофонию красок, которая украсит собой залитую сотней искусственных свечей гостиную в шикарном многоэтажном особняке. Именно поэтому они сейчас тут, в парке. Здесь так чудесно работается, и через несколько часов этюдник пополнится новыми эскизами. И он сможет выполнить этот важный для них заказ.

Впрочем, его совсем не интересуют деньги. Крыша над головой и краски – все, что ему нужно.

И с некоторых пор – она.

Да, художник давно сидит там, под деревьями, и не отрываясь, смотрит на девушку на набережной. Он улыбается; мечтательная улыбка мгновенно превращает его в мальчишку. Как легко, оказывается, сбросить десяток лет – просто выйти в парк, сесть в отдалении и смотреть, как кружится в бликах осени твоя возлюбленная.

В ней есть немного практичности – а может, просто очень много жизни, слишком много жизни в таком маленьком хрупком создании. Как хорошо, что сейчас она не знает, что именно он пишет: нет, не работает над картиной, которая принесет обоим так называемые «средства к существованию» – деньги, способные решать многие проблемы. Что ж, это он виноват, что она уволилась с работы, и потратила столько сил и времени на его первую за многие годы выставку. Он виноват, кругом виноват! Не верил, что из этой затеи выйдет хоть что-то путное, не верил, что старые работы хоть кого-нибудь в состоянии заинтересовать, а новые – что новые работы вообще могут появиться, не верил… И все-таки рисовал тайком и выбрасывал рисунки, а она находила их в мусорном ведре и плакала, разглаживая ладошкой на коленке – плакала, вцепившись зубами в указательный палец, чтобы не разреветься в