На запад, с жирафами! - Линда Рутледж

стала ждать добавки. Вскоре, как в самую первую ночь на карантине, оба жирафа уже обнюхивали меня в надежде урвать сладкое лакомство. Старик с минуту наблюдал за нами, потом осторожно закончил перевязку, пока его подопечная хрустела луком в награду за то, что она больше не лягается, а ее друг — просто за компанию, все же справедливость есть справедливость.

Пока жирафы нетерпеливо тыкали меня носами, я чувствовал на себе взгляд Старика. Он достал из кармана рубашки пачку «Лаки Страйк», выхватил сигарету, зажег ее и уселся на корточки у дерева, жестом показав мне, что пора спускаться. Я спрыгнул на землю. Он протянул мне пачку. В те времена табак был все равно что жевательная резинка, даже моя боголюбивая матушка закладывала его за щеку — более мерзкого зрелища, уж поверьте, сыскать сложно. А я за свою короткую жизнь и так успел уже порядком накашляться, и мне хватило ума не пристраститься к курению до самой войны.

Когда я отрицательно покачал головой, он спрятал пачку в карман, глубоко затянулся и прислонился спиной к стволу дерева, вытянув руки вдоль колен. Сигарета повисла меж изуродованных пальцев. Наконец я смог внимательно их разглядеть: у одного пальца недоставало половины, а остальные выглядели так, точно их пожевал беспощадный хищник, а потом выплюнул и они срослись сплошь неправильно.

— Если уж я тебе разрешу помогать мне с нашими красавчиками, не вздумай лезть внутрь, — сказал он. — Они ведь даже не понимают, какие они огромные. Могут тебя полюбить, как маму родную, а потом руку или ногу тебе сломать и даже не моргнут глазом. И не смотри, что они еще молоденькие. Вспомни, что они пережили — и что им приходится выносить сейчас из-за нас, — и поймешь, что они такие же норовистые, каким и ты был бы на их месте. Слышишь меня?

Я кивнул.

Старик сделал последнюю затяжку и кинул бычок на дорогу, а потом взял ведро для воды и наполнил его из резервуара, хранящегося в машине. Потом поставил воду перед жирафами и заговорил с ними на своем излюбленном наречии. У меня было такое чувство, точно я подслушиваю какой-то очень личный разговор.

— Вы очень любите животных, да? — тихо спросил я.

Он протянул мне полное ведро, и я взял.

— Какое точное наблюдение.

— Мой отец говорил, что это слабость.

— Вот оно как, — отозвался он, наполняя второе ведро. — И что, похож я, по-твоему, на слабака?

— Нет, но папа говорил, что Бог создал животных нам в помощь, что это естественный порядок вещей, что противоречить ему — это все детские шалости и что животных надо либо есть, либо убивать ради выживания.

— Ну уж про выживание точно подмечено, видит Бог, — прошептал Старик.

— Вы с ним согласны? — К сарказму я был непривычен: на ферме его нечасто услышишь.

— Что? — переспросил он, пропустив мои слова мимо ушей.

— Вы согласны с папой?

— Ну, тут дело такое, — проговорил он, протягивая мне второе ведро. — Я же сказал, что мы все львы. А львы всегда остаются львами — иного выбора у них нет. Таковы уж мы. Кстати сказать, ты и сам к зверям неравнодушен, пускай твоему отцу это бы и не понравилось. — Он кивнул на жирафов. — И наши красавчики чувствуют это. Эрла вот, сукина сына, они быстро раскусили — и прогнали взашей.

Жирафы уже нетерпеливо притоптывали, поторапливая нас: им хотелось пить. Я поспешил к ним с ведрами, а Старик тем временем сел на подножку, зажег новую сигарету и опять принялся меня разглядывать. Под его взглядом в затылке у меня закололо, словно он был пумой, выследившей меня среди техасских прерий. И чем дольше это продолжалось, тем сильнее я жалел, что вывел его на этот разговор.

Наконец он проговорил:

— Знаешь, что такое бойня? Это было мое первое место работы, пускай я тогда был чересчур юн для таких мест — мне и двенадцати еще не стукнуло. Бойня скупала старых лошадей, которым оставалась одна дорога — на фабрику животного клея, — а потом их пристреливали, сдирали шкуру, продавали ее, а мясо скармливали животным. А задача смотрителя состояла в том, чтобы вверенные ему животные были живы и здоровы — тут уж плоть старых лошадей была очень кстати. Они приходили с большими ножами, отрезали нужные куски мяса и относили хищникам — тиграм и львам.

— И это все в зоопарке Сан-Диего?

— Ты дашь рассказать или нет? Не в зоопарке. Я был своего рода иудой, предателем, ведущим мирное стадо лошадок на убой. Прошло совсем немного времени — и меня уже перевели на рубку мяса для хищников. Но я так ко всему этому и не привык — все же лошади благороднейшие создания, как ни крути. Учитывая, что я был еще мальчишкой, лишенным такой роскоши, как возможность уйти, я решил подойти к делу с философской точки зрения. Решил, что таков уж последний благородный долг этих благородных существ, что поделать. А еще — открою тебе один секрет — довольно рано я начал благодарить каждого из них, совсем как Соколиный Глаз.

Я с недоумением уставился на него.

Он вскинул брови.

— Соколиный Глаз, Зверобой, Последний из могикан… Боже мой, малец! Ты что, книжек не читал? Мистера Фенимора Купера. Неужели вы в школе не проходили? А я-то едва алфавит выучил, и все их запоем прочел! — Глаза у него заблестели. Он величественно взмахнул рукой с зажатой между пальцев сигаретой и произнес: — Никогда нельзя спокойно наслаждаться плодами грабежа.

Я был уверен, что он цитирует какую-то книгу, хотя на моей памяти люди цитировали только Священное Писание, и я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь при этом размахивал сигаретой.

Старик склонился ко мне.

— Соколиный Глаз был охотником в колониальные времена — настоящей легендой с длинным ружьем через плечо. Мог застрелить оленя прямо в воздухе за сотню шагов, — продолжал он, размахивая сигаретой. — В те времена стаи странствующих голубей были такими большими, что закрывали собой все небо, заволакивали само солнце! По ним палили из мушкетонов забавы ради — а еще ради дурацких шляп с перьями — и в конце концов истребили совсем. Но наш славный герой был совсем не таков. Он ни разу не отнял жизнь у зверя без особой на то причины, а когда приходилось убивать оленей ради еды, он всегда благодарил их за то, что они своей жизнью спасли его. — Старик снова откинулся на ствол дерева. — Когда я работал на бойне, меня очень тронула эта история. И я стал