Московский бунт - Сергей Ермолов

одного из демонстрантов. Тот достает сигарету и пытается отдать ее полицейскому.

– А можешь две? Только осторожно, чтобы никто не видел.

Пока участник шествия соображает, что ему нужно делать, рядовой замечает начальника.

– Стой, взводный идет. Ладно, друг, не надо, давай потом.

– Как в тюрьме прямо, – восхищается его сосед-полицейский.

Весь проспект забит людьми, держащими транспаранты и плакаты: «Мы против коррупции», «Будущее за молодыми», «Честная молодежь взяток не дает».

– Скажем дружно, всей страной – иммигрант, пора домой! – выходя на площадь, националисты подхватывают новую кричалку.

«Родись на Руси, живи на Руси, умри за Русь» – так написано на бело-черно-желтом флаге, который держит брюнетка с длинными распущенными волосами в джинсах и серой ветровке.

Чем ближе к месту митинга, тем мощнее полицейские.

Замечаю один водомет. Из "Макдоналдса" выходят многочисленные полицейские с пакетами еды.

На площади Революции раздают белые ленточки, все кто без, говорят организаторы, провокатор и враг. В небе очень низко летает вертолет, легко можно рассмотреть надпись: «Полиция».

Я не могу дозвониться до Ани. Очень плохая связь.

Полиция доброжелательна. Окна автозаков завешены и закрашены, но ощущение, что количество задержанных минимально, поскольку все сиденья, которые я вижу за занавесками, пусты.

Меня с потоком людей снесло на площадь Революции к памятнику Карлу Марксу, оцепление полиции замкнулось практически за спиной. Тех, кто напирал сзади, резко отсекли от основной толпы, направив ее в сторону метро. Некоторые из опоздавших людей сразу разворачивались и уходили, повинуясь приказу, однако большинство осталось на месте, пытаясь пробраться за ограждения.

Вроде и не всех пропускают на площадь, но народ просачивается вдоль стены жилого дома. Оказывается все просто. Майор в полицейской форме ходит вдоль барьеров и громко объявляет, что проход закрыт, а подчиненный ему сержант пропускает практически всех, кто подходит к углу около дома и при этом заговорщически предупреждает:

– Не все сразу. Проходит один человек с интервалом в одну минуту.

Но интервал этот, естественно, не соблюдается – проходят чаще. Майор же и другие полицейские, стоящие у барьеров, делают вид, что не видят всего происходящего.

2

Люди за ограждением могут участвовать в митинге: кричать им никто не запрещает. А кричит толпа неслаженно. Я не понимаю, кто начинает скандировать тот или иной лозунг, есть ли на митинге заводилы.

Митинг собирали в центре города и в час пик. Полицейские не в состоянии точно отличить, кто участвует в акции, а кто проходит мимо.

Проходивший мимо мужчина средних лет со стрижкой «ежик» приостанавливается ровно настолько, чтобы успеть пробормотать мне:

– Вот ведь ненормальные! И вы тоже, раз стоите здесь и смотрите!

В наши дни все критикуют.

–Это наш город! Это наш город! – нестройно и разрозненно разносится над головами людей.

Если разобраться, какой в этом смысл? Как они могут победить?

С самого начала в этом нет никакого смысла. Поэтому мне становится смешно. Я даже чувствую облегчение.

Чуть поодаль от собравшихся ходит молодой человек. Я его спрашиваю, почему он не присоединяется к собравшимся, он отвечает, что у него немного другие взгляды. Какие именно, не объясняет.

Полицейские обыскивают людей около металлоискателей. За проверкой наблюдает ротвейлер в наморднике. Его хозяин, рядовой-кинолог, тоскливо смотрит в сторону. Граждане объясняют полицейским, как они не правы. Полицейские молчат. Обычная история.

Много белых шаров, белых флагов.

Я рассматриваю собравшихся. Выступавший на сцене чего-то мямлит – видимо не выучил текст. Но люди орут и поддерживают. Наконец он осмелевает, страх аудитории проходит и он говорит бодрее. Народ кричит не по режиссёрской указке, а сам добровольно. Иду посмотреть вперед, но там не протиснуться.

Я выбираю место наблюдения рядом с трибуной недалеко от прессы – между группой руководителей оппозиции и митингующими, разделенными двумя рядами железных ограждений. Полиции много, но никто не вмешивается в происходящее. Порядок поддерживают люди с бейджиками от организаторов митинга. Я думал, что отсутствие на моей одежде белой ленточки будет воспринято если не агрессивно, то с некоторым неудовольствием, но недоброжелательства я не замечаю.

Агрессии в толпе нет. Полицейские – тоже расслабленные. В оцеплении – сначала тощие и очень мелкие срочники, а во втором ряду – здоровенные ОМОНовцы.

Человек на трибуне говорит в микрофон:

– Меня беспокоит больше всего наше чиновничество. Оно жадное, ленивое и лживое, не хочет ничего знать, кроме служения собственным интересам. Ненавидящее людей. Оно, как ненасытный крокодил, проглатывает любые законы, любые инициативы людей, оно ненавидит свободу человека. Поэтому я уверен: если у нас и произойдет поворот к тоталитаризму, произволу, то локомотивом будет чиновничество. Распустившееся донельзя, жадное, наглое, некомпетентное, безграмотное сборище хамов, ненавидящих людей. Пора сбросить оцепенение. У нас есть голос и силы. Люди с чувством собственного достоинства должны чувствовать свою солидарность. Самое мощное оружие, которое есть у нас – чувство собственного достоинства. Его нельзя снимать и надевать как бархатный пиджачок.

Толпа нестройно скандирует:

– Один за всех и все за одного.

Сам политик не обращает внимания на людей, кричит:

– Мы здесь народ! Не вы наша власть, а мы ваша! Хватит воровать голоса на выборах!

Нельзя игнорировать нечто другое, трудно поддающееся описанию. Выражение лица. Этот человек кажется непробиваемым. Как стена.

Возможно, в этом он прав. Он сам сознательно загнал себя в такую ситуацию, выбраться из которой можно только убивая.

Рядом со мной двое молодых людей с белыми повязками начинают кричать:

– Ваши выборы – фарс!

Толпа с готовностью их поддерживает. За кем молодежь, за тем и будущее.

–У нас украли миллионы голосов! – надрывается толпа, размахивая самодельными плакатами. Кто-то потратил на создание транспарантов свое время. Как давно согласовали этот митинг? Неужели никто изначально не верил в честность прошедших выборов?

– Воры должны сидеть в тюрьме!

Лозунги, слишком длинные и неуклюжие, но в толпе люди кричат, пытаясь докричаться до невидимых слушателей. Кто должен засвидетельствовать гнев нескольких человек?

Я смотрю вперед, где толпятся первые ряды, занявшие лучшие места у небольшой сцены с белым плакатом, на котором алыми буквами написано «Выборы». Что там такое с выборами я прочитать не могу, флаги и плакаты загораживают обзор.

Я иду к сцене. На пути оказывается оппозиция с красным транспарантом ”Власть нас не слышит!”. Транспарант с одной стороны держит парень с тоской на лице, с другой девушка. Лицо её ожесточённо и злобно, как у собаки, защищающей свою кость. Мне становится интересно и я становлюсь напротив неё. Мимики на лице у девушки нет. Вокруг неё много людей с фотоаппаратами.

Большинство лиц мелькавших на трибуне были теми персонажами, которым судьба большинства россиян, таких как я, совершенна безразлична. Отставленные от власти политики, представители гламурной интеллигенции и революционеры.

У меня возникает странное ощущение тревоги. Но я прихожу к выводу, что волноваться не из‑за чего.

Выступает какой то здоровенный мужик, не умеющий говорить. Но толпа ему аплодирует, и опять ненавидит власть.

Особенно мне антипатичны призывы к скандированию глупых слоганов, вроде «Пока мы