Девушка без прошлого. История украденного детства - Шерил Даймонд

Лицо у нее невозмутимое. Я бы хотела понимать ее, любить или не любить, но основная эмоция, которую она вызывает в людях, — это неловкость. Невозможность определить, кто же она такая. Иногда она замечает, что я смотрю на нее. Когда я встаю с кровати, она строго заглядывает мне в глаза. Одно ясно точно: мимо нее ничто не проходит. Мы с сестрой делим гостиную в двухкомнатной меблированной квартирке. Фрэнк живет в спальне, а мама с папой — в смежной студии. Если нельзя быстро найти квартиру с тремя спальнями, воспользуйтесь нашим рецептом.

Я совершила покупку, которая дает мне надежду на то, что в нашей новой жизни будет хоть какое-то постоянство, и теперь, с трудом разлепляя глаза, смотрю на трех своих золотых рыбок. Мой любимчик, Львиное сердце, подплывает ко мне и замирает на месте. Его легко отличить по экстравагантным оранжевым плавникам.

8:30 утра. Фрэнк плюхается на соседний стул и начинает набивать рот мюсли. Или надо называть его Роем? Наутро после приезда в Германию нам велели выбрать новые имена. На этот раз мы меняем не только фамилии. Поэтому Кьяра стала Сарой, Фрэнк — Роем, а я — Кристал. Пару раз я запнулась, назвав Кьяру или Фрэнка старым именем, но, в общем, мы приспособились. Я осторожно выбираю изюм из своей тарелки и протягиваю мерзкие ягоды Фрэнку, который как раз любит скукоженный виноград.

9:00 утра. Сажусь за стол и смотрю на страницу с примерами, написанными мамой. Если в постоянных переездах и есть что-то хорошее, так это то, что из-за них можно не ходить в школу.

11 утра. В моей жизни никогда не было такой зимы. По Гамбургу носится ледяной, как в Сибири, ветер, от которого склеиваются мокрые ресницы. Я пытаюсь закутаться в куртку, пока мы бредем по снегу к метро. Кьяра и Фрэнк идут на урок немецкого перед тренировкой по плаванию (Фрэнк уже достиг олимпийского уровня), а мы с мамой собираемся на гимнастику. Шесть раз в неделю мы едем на метро в серое бетонное здание, похожее на старый цех. Там я тренируюсь по три с половиной часа и начинаю понимать, что сделала огромную ошибку.

После приезда в Германию мне велели не только придумать новое имя, но и выбрать между плаванием и гимнастикой. Чтобы впечатлить родителей, я выбрала гимнастику. Она сложнее, опаснее и хуже мне дается. И вот теперь я вынуждена этим заниматься, потому что они пошли еще дальше и наняли мне частного тренера.

— Неу, wie gehts?[4] — Я вхожу в тихий пустой зал.

На мне трико, а волосы забраны десятью резинками.

— Nicht schlecht[5], — говорит Анатолий, дергая одним плечом по типично русской привычке.

Я только начинаю учить немецкий, а поскольку он говорит лишь по-немецки и по-русски, наши тренировки напоминают попытки двух пещерных людей договориться об охоте на бизона. Мы преувеличенно жестикулируем и согласно мычим. Он терпеливо объясняет, почему у меня так болят запястья. При каждом сложном упражнении я выворачивала руки наружу, нагружая сухожилия. Сначала я не верила, потому что раньше ни один тренер этого не замечал. Но после пяти месяцев мучительного повторения самых простых движений в этом пустом гулком зале я поняла, что этот спокойный парень, невысокий и мускулистый, с жесткими белыми волосами и очень грустными синими глазами, всегда прав. Просто он постоянно молчит, так что это сложно заметить.

15:00. Мы забегаем домой, чтобы занести продукты и подзаправиться цельнозерновой пастой. Я смотрю на папу, который сидит на диване в своем любимом черном халате, потягивает «эрл грей» с капелькой молока и смотрит немецкие новости. Это точно котировки, потому что он отказался учить немецкий, за исключением guten tag[6] и fantastisch[7].

— Что, затарилась в магазине? — улыбается он, предлагая мне глоток чая.

Устраиваясь рядом, я протягиваю горсть орехов макадамия:

— Украла.

— Хм. И где же? — Он поднимает светлую бровь.

— В супермаркете, разумеется, — негодующе отвечаю я.

— Вот молодец!

Он начал учить меня воровать в магазинах с шести лет. Мы воровали не ради экономии, а потому, что таким образом выражали свою позицию. На эту тему в нашей семье тоже были правила. Мы — сикхи, но можем за себя постоять. Папа одобряет кражи только в больших сетевых магазинах, но не в семейных. Мама однажды спросила, точно ли это хорошая идея, если учесть, что мы живем под вымышленными именами. Папа ответил, что уметь воровать всегда полезно, особенно в обществе, близком к экономическому краху или, что еще вероятнее, глобальной войне. «Ты же не хочешь, чтобы они оказались совершенно беспомощными?» С этим тяжело спорить, как и с другими его аргументами.

16:30.

— Halt![8]

Я сжимаю зубы, поднимаю ногу почти к самому носу, без помощи рук.

— Plié.

Похожая на коршуна Ольга смотрит на меня. Нога горит от боли. Ее наняли — по предложению Анатолия — чтобы я научилась двигаться изящнее. Я испытываю к Ольге смешанные чувства. С одной стороны, я, разумеется, ненавижу ее до дрожи. Ни один человек в жизни не причинял мне столько боли. И никому не было так сложно угодить. Но при этом я отказываюсь бросать ежедневные балетные занятия. Она хороша. Я это знаю и хочу добиться в гимнастике всего, чего смогу. Даже ценой крови и боли.

18:00. Мы подкатываем к огромному комплексу спортивной медицины, расположенному рядом с университетом. Согласно всесторонним исследованиям моих родителей, здесь работают лучшие спортивные врачи. Я никогда не слышала, чтобы чьи-то другие родители прикладывали столько усилий в поисках лучших экспертов для своих детей. Они очень стараются ради меня. Нередко я чувствую, что обязана совершить что-нибудь невероятное в ответ.

Я жду в приемной в окружении плакатов с изображениями мышц, а мама заполняет бумаги. Напротив меня сидят три высоких мускулистых парня лет по шестнадцать с какими-то ремнями на ногах. Судя по темным кругам под глазами, тренируются они не меньше меня, а то и больше. У одного на штанине чуть выше колена виднеются футуристического вида механические скобки.

— Hallo, was für Sport machst du?[9] — спрашивает он, наклоняясь вперед.

— Kunstturnen[10], — отвечаю я, польщенная вниманием таких взрослых ребят. — А вы?

— Fussball,[11] — хором отвечают они.

Мы сидим и улыбаемся друг другу. Нас объединяет то, что на тренировках мы проводим примерно столько же времени, сколько все остальные дети — в школе.

— Тебе сколько лет? — спрашивает один из них.

Я отвечаю, что восемь, и они