Сначала женщины и дети - Алина Грабовски

Мы с Моной подали заявки в престижный колледж, но приняли только меня. Спасибо, ответила я.

Миссис Фрамингем положила руку мне на плечо и, шатаясь, наклонилась ко мне. Дои эту корову, пока можешь, сказала она.

Что? Я хотела отодвинуться, но она опиралась на меня, и, если бы я отошла, она бы упала.

Я имею в виду твою историю, дорогая. Ведь поэтому тебя взяли, а Мону нет? Она обернулась и посмотрела на пустой дом, светящийся изнутри, как гигантский фонарик. Ей всегда все доставалось слишком легко. Она сложила вместе кончики большого и указательного пальцев, показывая, насколько легко.

Нет у меня никакой истории, ответила я.

Она окинула меня таким взглядом, будто я была сломанной вещью, которую она не знала, как починить. Есть.

Через дорогу волны разбивались о берег. Здесь море всегда звучало спокойнее, чем рядом с нашим домом. Интересно, где Мона?

Но так даже лучше, наконец произнесла она. Расти в такой семье, как у тебя, даже лучше.

Ее ладонь жгла мне плечо. Мы не бедные, сказала я. Мы – средний класс.

Она расхохоталась, будто ничего смешнее в жизни не слышала. Ну разумеется, дорогая, ответила она. Ну разумеется. Она хотела отпить из бокала, но он был пуст. Ты просто запомни, когда приедешь туда: ты это заслужила. Она коснулась пальцем моего уха и качнула сережку. Та продолжила качаться, когда она ушла.

– Мари, ты прекрасно выглядишь, – говорит миссис Фрамингем. Она нарядилась как на коктейли в яхт-клуб: черное шелковое платье, неприметное, как все баснословно дорогие наряды, и сережки-капли с бриллиантами. – Даг, – обращается она к мистеру Фрамингему, – правда же, она прекрасно выглядит?

Мистер Фрамингем откашливается.

– Ты прекрасно выглядишь, Мари.

Мы сидим полукругом у маминой кровати, как репортеры в ожидании важного заявления.

– Спасибо, Анна. Спасибо, Даг, – отвечает мама. Я продолжаю изображать радость. С каждой минутой делать это становится все сложнее.

– А ты совсем взрослая, Натали, – миссис Фрамингем поворачивается ко мне. – Давно домой не приезжала, да?

– Несколько месяцев. Я много работаю.

– Анна, – говорит мистер Фрамингем и показывает на свои зубы. Передний зуб миссис Фрамингем запачкан красной помадой, пятно яркое, как кровь. Она бросает на него испепеляющий взгляд, будто он при всех заметил, что она испортила воздух.

– Салфетку, – шепчет миссис Фрамингем мужу, – принеси мне салфетку!

Мистер Фрамингем в отчаянии оглядывается и видит коробку салфеток на батарее. Он так резко вскакивает со стула, что металлические ножки лязгают об пол, словно он просыпал мелочь. Я пытаюсь поймать взгляд Моны, но та смотрит прямо перед собой в одну точку. Я наклоняю к ней голову, дергаю подбородком, пытаясь привлечь ее внимание, но лицо у нее, как у куклы, будто кто-то зафиксировал ее черты именно в этой бесстрастной конфигурации.

– Как дела в «Малланиз»? – спрашивает Мону отец. – На той неделе брали у вас отменного палтуса.

– Ты работаешь в «Малланиз»? – удивленно спрашиваю я. Однажды я видела, как Мону вырвало в мусорку, потому что чайка уронила рядом с нами рыбу с откушенной головой.

– Это временно, – отвечает за нее отец. Садится и протягивает жене бумажную салфетку; та отворачивается и вытирает зубы.

– Все нормально, – отвечает Мона моему папе. При этом она не смотрит ему в глаза, а я пытаюсь понять, куда же она смотрит. На мониторы маминых аппаратов? В вентиляционную решетку? На странное желтое пятно на стене в форме штата Флорида? – Зато у меня скидка для сотрудников.

Миссис Фрамингем оправилась от помадного фиаско и наклоняется над изножьем маминой кровати.

– Вот и пригодилось гуманитарное образование.

Мать приосанивается. Решает, что в этот раз победа за ней.

– Но Натали пригодилось ее образование. Она работает в стартапе.

– Мам, – осаживаю ее я.

– Правда? – с искренним интересом спрашивает миссис Фрамингем. – В каком стартапе?

– Электронная коммерция.

– И как тебе в айти? – спрашивает миссис Фрамингем, выпрямляется и поворачивается ко мне. – Думаешь, Моне понравилось бы?

– Ненормированный рабочий день, – мой отец отвечает за меня и скрещивает руки на груди. – Натали все время занята.

Не выношу, когда родители начинают описывать то, что кажется им главным в моей работе. Я вскакиваю со стула, и металлические ножки противно скрипят по плитке. Все поворачиваются.

– Извините, я схожу пописать, – говорю я.

На полпути между палатой и туалетом слышу стук каблучков по плитке на фоне жужжания больничного кондиционера. Оборачиваюсь и вижу Мону; та лихорадочно машет, будто пробирается сквозь толпу.

– Не бросай меня! – кричит она. – А то они начнут спрашивать, кем я вижу себя через десять лет.

– Куда пойдем? – спрашиваю я, когда она догоняет меня, запыхавшись, будто пробежала тысячеметровку за пять минут. Значит, снова начала курить. Телефон в руке жужжит; я вспоминаю, как давно не заглядывала в корпоративный мессенджер, и мне становится дурно.

– Куда угодно.

На экране высвечивается начало сообщение от основателя: ты не отвечаешь и рискуешь потерять работу.

– В аптеке продается пиво?

Мона смеется.

– Кто-то слишком долго прожил в Калифорнии.

Мы спускаемся на лифте на первый этаж, забившись в уголок. Стоим, ссутулив плечи, поджав хвосты и сунув руки в карманы. Именно так ведут себя в больнице нормальные вежливые люди: не показывают, что они здоровы. Обычно я смотрю на свои туфли, чтобы не пялиться на окружающих, но сегодня кроме нас в лифте всего один мужчина, и он, кажется, такой же, как мы. Не выглядит больным. А еще у него знакомое лицо: может, я знала его в детстве, а может, он мне во сне приснился. Наконец я узнаю его, взглянув на губы: слегка разомкнутые, будто он хочет что-то сказать, но никак не находит подходящий момент, чтобы вклиниться в разговор. Это мужчина из приемной отделения неотложки.

– Простите, – обращаюсь я к нему.

Мона поворачивается к мужчине.

Он смотрит на меня.

– Да? – В одной руке у него газета, он ритмично постукивает ей по бедру. Я не узнаю ритм.

Мы быстро спускаемся на первый этаж. Не останавливаемся ни на пятом, ни на четвертом, ни на третьем. Телефон продолжает вибрировать, и впервые укоряющее жужжание не вызывает у меня тревогу. Ничего не изменится, если я отвечу или не отвечу на звонок. Основатель будет так же богатеть, моя арендная плата расти, а уровень океана повышаться, и в конце концов все мы выйдем на улицу у дома и будем смотреть, как нас накрывает тень последней волны.

– Вы меня помните? – спрашиваю я.

– Что? – Рука с газетой замирает; Мона дотрагивается до моего локтя.

– Я была в неотложке вчера.

Он прижимает палец к ямке на горле, будто сам себе