Сначала женщины и дети - Алина Грабовски

на меня; ветер треплет ее волосы. Она смахивает их с лица и щурится.

– Не знаю. Кажется, несчастный случай на вечеринке. Соседка по дому рассказывала. Она работает в школе, знала эту девочку.

– И как она?

– Кто?

– Соседка.

Мона, похоже, удивлена вопросом.

– Все в порядке, кажется. Немного в шоке, но это и понятно.

– Я бы не хотела, чтобы после смерти обо мне так говорили.

– Как?

Я поднимаю камень, лежащий рядом со стулом, и бросаю во двор через перила крыльца.

– Как о какой-то «девочке из школы».

В больнице мать требует слабительное.

– Ты серьезно? – спрашиваю я. Она так отощала, что тонкая больничная ночнушка висит на ней, как на вешалке; она похожа на скелет в тканевом чехле. Она поднимает руку и тянет меня за рукав, чтобы я наклонилась.

– Они меня раскармливают, – она собирает в кулак ткань ночнушки и трясет ей перед мной. – Я разжирею и умру в одиночестве.

– В одиночестве? Мы же здесь.

– Твой отец меня бросил, – отвечает она, и я вдруг вижу, что она вот-вот заплачет. – Я знала, что так и будет, знала!

– Он пошел в туалет, – я пячусь назад. – Пойду позову его.

– Нет! – кричит она. – Нет, останься. Пожалуйста. Останься.

Оставаться я никогда не умела. Вот перемены – это легко, меняясь, перестаешь быть прежней. Будущая версия меня всегда нравится мне больше текущей. Но здесь, среди жужжащих аппаратов и присоединенной к ним тщедушной женщины, которую я не видела месяцами до этого визита и не отвечала на ее звонки, говоря, что «занята, занята, занята», хотя знала, что она больна и напугана, – здесь я должна вести себя иначе. Но я не знаю как.

– Мам, я сейчас приду. – Я открываю дверь, не в силах на нее посмотреть. – Обещаю.

Папа стоит у автомата и покупает конфеты. Отодвигается металлическая спираль, удерживающая пакетик, и тот падает вниз.

– Там мама с ума сходит, – говорю я, – просит слабительное.

Он вздыхает.

– Просто нервничает перед операцией. У нее паранойя. – Он наклоняется и берет покупку; его позвоночник хрустит. – Старость не радость, Лала. – Только он называет меня этим прозвищем. – Не вздумай постареть.

– Зато молодость – сплошной восторг.

Он смеется, разрывает пакетик и велит, чтобы я протянула руку. – Сейчас ты этого не понимаешь, но тебе очень повезло.

Я кидаю конфетку в рот.

– И в чем же?

– Ты здорова. Независима. У тебя стабильный доход.

– Ах да. Святая троица. – Знаешь, что мне в тебе нравится? – спросил как-то основатель, когда мы остались в офисе одни. На следующий день у нас была встреча с инвестором, и основатель настоял, чтобы мы в подробностях изучили его личную жизнь и карьеру – от подкастов, в которых он участвовал, до всех второпях написанных постов в соцсетях – в попытках проанализировать источник его гипнотической харизмы. Основатель пил пиво, но я отказалась. Ты покладистая, сказал он. Я велю тебе что-то сделать, и ты делаешь.

Разве не в этом суть моей работы? – ответила я.

Он так громко рассмеялся, что пиво брызнуло у него из носа. Господи, ответил он и вытер лицо рукой. Вот бы все так хотели быть моими сучками.

Папа предлагает насыпать еще конфет, но я качаю головой.

– Может, возьмем что-то маме? Чай? Надо, чтобы она успокоилась.

– Ей нельзя есть и пить. Веди себя спокойно, и она тоже успокоится. Надеюсь. – Мне хочется возразить, что раньше это никогда не срабатывало, но я молчу. Мы возвращаемся в палату, но перед дверью отец останавливается. – Забыл сказать: сегодня Фрамингемы придут. Мама обрадуется, как думаешь?

Я разглядываю пол цвета соуса тартар, но, когда он упоминает Фрамингемов, поднимаю голову.

– Серьезно?

– Что тебя удивляет?

– Я утром встретила Мону. Она ничего не сказала.

Папа поворачивает дверную ручку и пожимает плечами.

– Анна говорила, что она тоже зайдет. Может, забыла.

У Моны всегда была привычка умалчивать о том, о чем уместно сказать. В отсутствие настоящих секретов она хранила в тайне самые обычные вещи, тем самым усиливая их значимость.

– Может, и забыла.

– А где ты ее встретила? – спрашивает он и заходит в палату.

– Кого?

– Мону.

Я замираю на металлическом порожке, отделяющем мамину палату от коридора. Отцовские плечи загораживают мне обзор, но в палате тихо.

– В «Данкин Донатс».

Он вскидывает бровь.

– Ты же ненавидишь «Данкин», – шепотом уточняет он.

– Когда я такое говорила?

Он все еще держится за дверную ручку.

– Говорила, – отвечает он. – Точно говорила.

В кармане жужжит телефон.

Фрамингемы приносят цветы, открытки и трюфели с золотой обсыпкой из дорогой кондитерской в гавани. Мона с утра переоделась: на ней уже не цветные брюки, а белое платье с завязками на талии и жемчужные сережки. На мне белая футболка с пятном от арахисового масла на воротнике. Я пытаюсь изобразить радость.

Мы обнимаемся, целуем друг друга в щеку и киваем, пока не остается никого, с кем мы еще не обнимались. Все спотыкаются о проводки у изножья маминой койки, особенно миссис Фрамингем: всякий раз, когда это происходит, она удивленно таращится.

– Можно воды? – спрашивает она. До меня не сразу доходит, что она обращается ко мне. Я отвинчиваю крышку у одной из миниатюрных бутылочек с водой на прикроватной тумбочке и протягиваю ей. – Спасибо, дорогая, – она похлопывает меня по руке.

Вопрос: ненавижу ли я миссис Фрамингем? Считается, что нехорошо ненавидеть людей и виноват всегда ненавидящий, так как не обладает достаточным великодушием, а не тот, кого ненавидят, как бы неадекватно тот себя ни вел. Ненависть также считается «неженственным» качеством: на занятиях в воскресной школе нам объясняли, что женщины способны на безграничное прощение и радикальную любовь. Но я никогда не понимала концепцию незаслуженного отпущения грехов, мне кажется, это что-то вроде пассивного попустительства под другим соусом. Поэтому из меня не вышло хорошей католички.

Много лет назад на вечеринке в честь окончания средней школы миссис Фрамингем напилась «грязных мартини» [10] и подошла ко мне с пустым широким бокалом. Мы стояли на безупречно ухоженной лужайке у их дома, расположенного прямо напротив самого популярного пляжа Опал-Пойнт. Стена в гостиной дома Фрамингемов на первом этаже была полностью стеклянная, с дивана открывался вид на маяк на противоположном конце города. Помню, я смотрела на отражение миссис Фрамингем в этой стене; оно приближалось ко мне.

Она, покачнувшись, остановилась. Ты рада? – спросила она.

Чему? – ответила я. Мать Моны любила задавать каверзные вопросы.

Да не пугайся ты, ответила она. Всему, чего добилась. Она улыбнулась, ее губы растянулись и превратились в слюнявые ниточки. Я