Михаил Пришвин - Том 1. В краю непуганых птиц. За волшебным колобком

В этом году Михаиле Петрович, как только услыхал, о воздушном корабле, прибежал к матушке.

– Восхитительно! – закончил он свой рассказ об аэроплане.

– Что же тут хорошего? – ответила матушка. – Шеи поломают, а неба все равно не достигнут.

Спор о небе и земле у Михаилы Петровича с матушкой – давнишний, старинный. Анна Александровна всякий разговор переводит на то, что там, а Михаиле Петрович защищает, что здесь. И не так просто принял он эти слова: «Неба все равно не достигнуть».

– А вот и достигают, – ответил он.

– Без бога неба нельзя достигнуть, – сказала матушка. – Забываете Вавилонскую башню, Михайло Петрович.

– Вот куда хватили, матушка! – смеется Михайло Петрович. – Ведь это было в те времена, а теперь все изменяется.

– Все по-прежнему, – говорит матушка. – Как сказано в Писании, так все и стоит.

– Почему же всякие другие писания меняются, а это – на месте?

– Потому что его дали нам пророки, святые отцы и мученики.

– О чем спор? – спрашивает глухая.

– О Вавилонской башне, – отвечает протоиерейша.

– И достигнут, – говорит горячо Михаиле Петрович о своем, – и достигнут.

– Невер! – твердит матушка.

Добрая матушка кончила этот спор тем, что будто шутя, а все-таки порядочно отодрала Михаилу Петровича за седой вихор.

В этот раз победа осталась за небом. Воздушный корабль не долетел сорока верст и потом исчез неизвестно куда. И хотя в газетах постоянно писали о воздухоплавании, но сам Михайло Петрович, кажется, уж не очень этому верил.

Слух о смерти Толстого передала матушке молочница. Старушка тут же, на глазах молочницы, стала к образам и помолилась за душу усопшего Льва. И об этой горячей молитве молочница рассказала Михаиле Петровичу, когда стало известно, что молиться нельзя. Старичок философ немедленно явился, уселся в углу и долго молчал.

– Что же вы молчите? – спросила наконец матушка, только что узнавшая о запрещении молиться.

– Восхитительно! – сказал Михайло Петрович.

– Хорошего мало, – ответила матушка. – Умер без покаяния.

– Молитвы праведников спасут его, – намекнул Михайло Петрович на то, что узнал от молочницы.

– Напрасно намекаете, – ответила матушка. – Я помолилась и покаялась теперь.

– Очень вас сожалею, – сказал Михайло Петрович. – И позвольте просить вас объяснить мне, почему это по христианству и за врагов нужно молиться, а за такого человека нельзя?

– Потому, – ответила матушка, – что, как крысу, вредную тварь, мы изгоняем из дома, так и вредного человека отлучает церковь.

– Ошибаетесь! – крикнул Михайло Петрович, разгоряченный. – Крысы с хвостами, а человек – без хвоста!

– Ну… – хотела сказать что-то матушка.

– Не ну, а тпру! – перебил ее Михайло Петрович.

Матушка, и сама в глубине души не верящая тому, что в этот раз говорила, и сдерживаемая стремительностью собеседника, умолкла.

– Вот и ни гу-гу! – торжествуя, сказал Михаиле Петрович, чувствуя победу земли. – Восхитительно умер Толстой, – сказал он, обращаясь по своей привычке к какому-то невидимому и понимающему его другу. – Оправдал себя: один жил, один лег!

– О чем спор? – спросила глухая, приставляя трубу.

– Как Толстой жил и лег, – ответила протоиерейша.

– Ну, как же? – спросила глухая.

– Оправдал себя! – крикнул в трубу Михайло Петрович.

– Нет, – тихо сказала матушка, – не оправдал он себя; мне его жалко: сам себя погубил.

В этот раз спор на этом и окончился. Творя вечернюю молитву, старушка матушка опять нечаянно помолилась за грешника и, вспомнив, покаялась.

Каждый день на печальную станцию в безлесной равнине приходит коротенький поезд с единственным пассажирским вагоном третьего класса, в котором ехал Толстой. Мужики равнодушно смотрят на поезд, сплевывая шкурки семечек. Придет вагон – станция оживится. Уйдет – станция дремлет. А в Изумрудове старая матушка до сих пор то помолится, то покается, то помолится, то покается.

Сборная улица*

Вероятно, эта часть города заселялась как-нибудь случайно, без всякого плана, а потом, когда обратили внимание на беспорядок, стали склеивать улочки, переулочки, огороды, пустоши, – так образовалась капризнейшая в мире улица, и название дали ей Сборная. Обитатели этой улицы – те самые известные русскому читателю растеряевцы, люди без завтрашнего дня.

Расскажу два случая, как я хотел поселиться на Сборной улице и как я бежал или, вернее, меня согнали.

Первый случай. Vir ornatissimus[48], могучего роста, превосходного телосложения. Служил он на железной дороге и вышел от взрыва благородного негодования. Из какой-то крайней партии он тоже вышел, – «разошелся в тактике». Сдал он экзамен на частного поверенного и стал весьма успешно вести крестьянские дела. Раз в глуши уезда от бывшего его клиента я услыхал такую оценку своего адвоката: «Человек корректный и вполне специальный, говорит по-гречески, настоящий Рюрик!» Я попросил у собеседника разъяснения; он спросил: «С какой точки зрения?» И пошел, и пошел.

Когда я у адвоката осматривал дом, он сам рекомендовал себя человеком «вполне интеллигентным», относя это свое достоинство к числу квартирных удобств.

– На нашей Сборной улице, – говорил он, – все из предрассудков состоят, а я этого не признаю.

Квартира была мне мала. Он сейчас же согласился уступить мне одну из своих комнат, а дверь заделать.

– Я это сделаю бесплатно. Печки не было.

– Тоже бесплатно сделаю.

– Кладовки нет.

– Бесплатно!

– Цена велика…

– Уступлю, почти бесплатно живите, только живите, потому что не так, чтобы я из-за денег, а как вы человек интеллигентный вполне…

Помню, из окошка, возле которого мы стояли, лес виднелся и солнце садилось за лес.

– Живописное обозрение! – сказал мне хозяин.

Я поселился и начал работать по своей «письменной части», поглядывая время от времени на «живописное обозрение».

Хозяин заходит иногда. Я не обращаю на него внимания и работаю молча. Раз, два заходит. Замечаю, он мрачнеет. И вот останавливается как-то у моего окна и смотрит: закат был точь-в-точь такой же, как и тогда.

– Вам нравится солнце? – спрашивает.

– Солнце хорошее.

– Значит, вам нравится?

– Ну, да!

– А мне не нравится.

Музыка в тоне. Я понял тон, – опаснейший тон.

Приходит какой-то праздник. У хозяев гремят бутылки; приглашают меня. Я отказывалось. Бутылки хлопают, гул голосов. Снова является хозяин и требует «категорически» объяснить, почему я отказываюсь. И, не слушая моих объяснений, торопливо заявляет:

– Позвольте, я такой же интеллигент, как и вы.

– Что вы хотите от меня? – раздражаюсь я. – Деньги вам уплачены.

– А я разве вас из-за денег пускал, я вам бесплатно устроил кладовку, теплое отхожее место.

– Это необходимо…

– Какой генерал, подумаешь, какой генерал!

И вот я чувствую: костяк обнажился, костяк жизни, костяк Сборной улицы…

От «интеллигента» я переезжаю к черносотенцу.

Случай второй.

Хозяин, надворный советник, занимается археологией, имеет пять деревянных флигелей, нигде не служит, весь день сидит в пивной и, возвращаясь домой, на своем дворе поет басом церковные напевы. Ходит он в широкой провинциальной разлетайке, шляпой закрывает череп, разбитый и плохо сросшийся. Жильцы – актеры, борец, городовой и я. У меня большой отдельный флигель, и поселяется у меня художник-офортист, большой знаток русской жизни.

Сидим мы как-то вечером и разговариваем о черносотенстве, хотим дать ему определение не логическое, а, как выражается художник, пластическое.

– Дмитрий Карамазов черносотенец?

– Типичный!

– Нет!

– Почему нет?

– В нем есть дух божий, за ним девушка в Сибирь пойдет. А в черносотенстве именно нет духа божия, будущего нет…

Трах! Дверь открывается, в дверях – взволнованная Мария Антоновна, жена городового.

– Вора поймали! Идите, идите!

– В чем дело?

– Бельевая корзина ушла, сама ушла к хозяину под грушу… Взяли корзину, а вечером одумались: сама корзина не может уйти под хозяйскую грушу. Побежали к хозяину; он смекнул дело, хвать – а под грушей вор. Сел на вора верхом и кричит: «Зови жильцов!»

– Мой-то (городовой) на посту. Идите. Бога ради, идите помочь! – зовет Мария Антоновна и убегает звонить к борцу и к актерам.

Ночь. Огни в саду мелькают. Какие-то старухи в ночных коротких темных юбках стоят с лампами. Под грушей, странно освещенной ночными огнями, в белом нижнем белье сидит надворный советник; вор – под ним, в траве вора не видно.