Другой мужчина и другие романы и рассказы - Бернхард Шлинк

него сейчас? Узнает ли он в ней ту женщину, которая ему когда-то нравилась? И что вызывает у него это узнавание: восхищение, сострадание или ее вид его ужасает?

– Вот этот жест – как ты между делом мизинчиком убираешь за ухо свесившуюся прядь – остался у тебя таким же, как раньше. И то, как ты вытягиваешься всем туловищем, когда другая на твоем месте сделала бы шажок вправо или влево. И то, как задаешь вопросы: лаконично, серьезно и без малейшего заигрывания.

«Да притом так, что меня сразу начинает мучить совесть. Нет, – подумал Хеннер, – ты совершенно не изменилась. И моя реакция при виде тебя тоже нисколько не изменилась».

Хеннер разглядел седину в каштановых волосах Кристианы, набрякшие мешочки под глазами, глубокие борозды морщин над переносицей и от крыльев носа к уголкам рта. Разглядел старческую «гречку» на кистях рук и выцветшие веснушки. Разглядел, что Кристиана не прилагает никаких усилий для того, чтобы сохранить фигуру, не занимается ни спортом, ни гимнастикой, ни йогой. Он видел все это, и его это не раздражало. В те давние времена его даже привлекало к ней то, что она старше его на несколько лет.

– Скажи мне, что вообще тогда случилось?

Она не прервала свою работу и не оглянулась на него:

– О чем это ты?

Хеннер не поверил, что она так спросила всерьез, и потому ничего не ответил. Но через некоторое время она повторила свой вопрос, по-прежнему не прерывая работы и не оборачиваясь к собеседнику:

– Что ты хотел узнать?

Он вздохнул, отделился от косяка, нагнулся к ящику с газировкой, достал бутылку и пошел прочь.

– Спокойной ночи, Кристиана!

Она домыла посуду, вычистила плиту, вытерла стол и спустила воду. Затем она вытерла посуду, хотя могла бы просто поставить ее в сушилку. Затем накрыла стол для завтрака. Потом села и налила себе еще бокал. Не помогло никакое мытье и вытирание, не помогла и подготовка стола. Придется поговорить с Хеннером. Как журналист, он обладает слишком большой властью и слишком нужен ей как человек, который может устроить будущее Йорга, чтобы отделаться от него враньем. Надо ответить на его вопросы. Но что сказать ему? Правду?

Она задула свечи, вышла в вестибюль, поднялась по лестнице и направилась к комнате Хеннера. Из-под двери пробивался свет. Она не стала стучать. Открыла дверь и вошла. Хеннер лежал в кровати, головой к стенке, подсунув под спину подушку, и читал при свете свечи. Подняв глаза от книги, он встретил ее спокойным взглядом с выражением готовности на лице. Да, ей тогда понравились его спокойствие и его готовность пойти ей навстречу – навстречу ее желаниям, мыслям, настроениям. В этой встречной готовности была какая-то легковесность – это была открытость для всех и кого угодно. Или виновата только ее опасливость? Она снова встретила знакомую готовность и спокойствие в выражении его лица, глаз, большого узкогубого рта, решительного подбородка.

– Ты испортишь глаза.

Он опустил книгу:

– Нет. Это одна из тех ложных истин, которые нам внушают в детстве, вроде того, что ожоги надо смазывать растительным маслом, а при поносе принимать уголь.

– Что ты читаешь?

– Роман. Про журналистку и журналиста, про их соперничество, любовь и расставание. – Он положил книгу на стул возле кровати, на котором горела свечка, и засмеялся: – Когда-то мы были близки с этой писательницей, и я хочу заранее узнать, меня ли она описала, прежде чем другие начнут со мной об этом говорить.

– И это действительно так?

– Да, но, исходя из того, что я успел прочесть, никто, кроме меня, об этом не догадается.

Немного поколебавшись, Кристиана спросила:

– Можно я присяду у тебя в ногах? Я бы тогда тоже прислонилась к стенке.

Хеннер кивнул и поджал под себя ноги:

– Садись, пожалуйста.

После этого он молча приготовился внимательно слушать.

– Я неспроста так сказала. Я действительно не поняла, о чем ты хотел спросить.

Он посмотрел на нее с изумлением:

– Ну, знаешь, Кристиана!

Она смотрела на него все так же серьезно:

– Тогда столько всего случилось.

Он не верил своим ушам. Неужели в ее восприятии то лето было совсем не таким, каким оно представлялось ему? Неужели для нее оно не стало тем летом любви, каким было для него?

С тех пор как они с Йоргом стали друзьями, он смотрел на нее с обожанием – иначе это не назовешь, – восхищаясь красотой, неприступностью старшей сестры. Она была с ним всегда приветлива, но он чувствовал, что она не замечает его как личность, для нее он оставался только другом младшего брата, дружба с которым может быть полезной, а может быть вредной. Вплоть до этого лета. Тут вдруг она стала относиться к нему серьезно. Он не знал, почему это произошло. Случилось так, что ему пришлось отвезти ее домой на машине, пятнадцатиминутное возвращение превратилось из-за дорожной аварии в целую ночь, проведенную вдвоем, и после этого случая все вдруг переменилось. Они ходили вдвоем на Маркузе и Дучке, на «Дип Перпл» и Хосе Фелисиано, обнимались в кино и в бассейне и строили планы съездить на две недели в Барселону, окунуться в анархию на время короткого летнего отдыха. Потом они спали, но она неожиданно вырвалась от него, вскочила, схватила одежду и выбежала из комнаты. Прошло несколько недель, но ему так ни разу и не удалось поймать ее наедине, чтобы поговорить. У нее не находилось для него времени.

Да, в то лето произошло немало событий. Но только одно из них способно было еще тридцать лет спустя волновать его так, чтобы он стал задавать о нем вопросы. Неужели она сама этого не понимает? Ну ладно!

– Почему, когда мы занимались любовью, ты вдруг вскочила и убежала от меня?

Кристиана закрыла глаза. Как бы ей хотелось вместо правды отделаться какой-нибудь ложью! Пускай даже нелестной для нее самой. Но ей ничего не приходило в голову. Так что придется сказать правду, хотя она знала, что он ее не поймет. Ничего не поймет!

– Это было у нас дома. Ты помнишь? У меня в комнате, в моей кровати. Я думала, что Йорг уехал на все выходные, а он вернулся в субботу и неожиданно появился на пороге. Ты его не заметил, а я увидела его, и увидела, какое у него сделалось выражение, когда он сообразил, в чем дело, отступил назад и затворил за собой дверь.

Хеннер помолчал, ожидая, что последует дальше.

– Ну и?..

– Вот тебе и ну! Я так и знала, что ты ничего не поймешь! Я