Девушка без прошлого. История украденного детства - Шерил Даймонд

— Все равно! Тебе что, не ясно?! — рявкнула Эшли Л., сжав кулаки.

Мы едем домой, и мысль о возвращении меня пугает.

— Почему они такие гадкие! — завываю я. — Они говорят всякие глупости. Никто не приводит логичных аргументов.

— Их по-другому воспитывали, — отвечает мама. — Именно так дети в школе разговаривают друг с другом. Поэтому мы решили учить вас дома.

— А почему они меня ненавидят? — Я стряхиваю тальк с ноги и вытираю нос рукавом футболки для кундалини-йоги.

— Ты не похожа на них. Они всю жизнь живут в одном месте с одними и теми же людьми. Ты им еще покажешь.

— Я не хочу быть другой… — Голос меня подводит.

Мама на мгновение отводит глаза от дороги, а я пинаю приборную панель, чтобы подчеркнуть свои слова.

— Ты совсем другая, милая, и всегда будешь другой. Помни, что ты — Харбхаджан.

В плохие моменты они всегда мне это говорят, но я не понимаю.

— И это тоже проблема, мама! Если бы меня звали Эшли, жизнь была бы проще.

Она долго молчит, что-то обдумывая.

— Понимаешь, быть такой, как все, не так уж хорошо. Отказаться от этого может быть очень сложно… Сложно покинуть место, где люди боятся быть храбрыми. — На ее лицо ложится тень. — Я выросла в таком месте.

Мое дыхание становится еле заметным. Она редко говорит о себе, и я очень стараюсь не спугнуть ее. Хочу, чтобы она говорила дальше.

— В детстве, во Франции?

— Гм… До того дня, когда я встретила твоего отца, и не подозревала, насколько важно мыслить самостоятельно. Иметь открытый разум, верить в правду, верить в жизнь. — Она смотрит на меня озорным и немного смущенным взглядом. — Надеюсь, однажды, когда ты станешь взрослой женщиной, поймешь, почему я так рада тому, что ты другая. Тому, что ты — это ты.

Но будущее кажется мне таким далеким, а детство длится вечно, и я не знаю, сколько еще смогу выносить эту ситуацию.

Мы въезжаем в темный двор, высокие резные ворота захлопываются за нами. Я вижу дом и радуюсь. Двухэтажный особняк с видом на район Грэйтер Ванкувер окружен деревьями и спрятан от всего мира, как и любит папа. Огромный двор, засаженный цветами, спускается по склону холма к нашему собственному бассейну и большому батуту — лучшему подарку на день рождения в моей жизни.

Открыв тяжелую дверь и скинув кроссовки, я влетаю в гостиную с деревянным полом. В ней стоят только пять пластиковых шезлонгов с непромокаемыми подушками в цветочек. Когда мы въехали, это показалось неплохим временным вариантом, но теперь, почти год спустя, бо́льшая часть дома все еще меблирована только садовыми аксессуарами. Иногда — например, прямо сейчас — это меня бесит. Полок нет, и все книги свалены у стены, а документы раскиданы по бежевому пластиковому столику для пикника, стоящему в столовой. Почему мы даже не пытаемся выглядеть нормально? Я прячу лицо в жесткую подушку и лежу молча.

За ужином Кьяра кажется очень мрачной, от Фрэнка пахнет хлоркой, а мама больше хлопочет у стола, чем ест с нами. Я смотрю в темноту за окном, ожидая яркого света фар, который возвещает о том, что новый папин «линкольн» заехал во двор. В последнее время он стал приезжать как раз к концу семейного ужина. Для человека, у которого нет работы, он очень много времени проводит вне дома. Это началось вскоре после приезда в Канаду, и между родителями стало расти напряжение. Когда он дома, всем немного неуютно, как будто мы чувствуем движение молекул в воздухе. Все держатся прямее. Мамина жестикуляция становится скромнее. Первый раз в жизни я понимаю, в чем дело: причина в допросе.

Папа прилетел в Канаду первым, остальные на пути из ЮАР задержались в Вене. В аэропорту Ванкувера на него обратили внимание, потому что он отказался отвечать на ряд вопросов. Когда сорок восемь часов спустя приехали мы, мама повела нас через таможню — прямо в ловушку. Нас разделили на целых три часа и допрашивали. Я оказалась в маленькой холодной комнате, и двое одутловатых пограничников, мужчина и женщина, по очереди задавали мне одни и те же вопросы.

— Откуда твои родители? — сочувственно спрашивал мужчина, моргая бледными водянистыми глазами.

— Не знаю.

— Где родились твои родители?

— Спросите папу.

— Мы спрашиваем тебя, зайчик, и тебе придется ответить.

Они говорили все жестче, и меня охватил дикий ужас. Ноги онемели. Пограничники переглянулись, а потом кисло улыбнулись мне.

— Вот, возьми конфетку. — Женщина протянула мне яркий шарик, блестящий в свете ламп.

Страх немедленно сменился гневом.

— Мне не разрешают есть сахар! — отчеканила я, схватившись за край стола потной ладонью.

Отодвигаясь, я увидела влажный след пальцев на столе. Отпечатки. Я незаметно протерла стол рукавом свитера, который мама связала по моей точной инструкции. Пушистый белый пуловер со священной индийской коровой и львом — моим знаком зодиака. Они держались за руки прямо у меня на груди.

Мужчина прекратил постукивать по столу ручкой, как будто заметил, что я сделала. Нахмурился, решив, что это невозможно: шестилетки не стирают отпечатки пальцев. Он откинулся на спинку стула, снова постучал ручкой и внимательно посмотрел на меня. Контраст между его мягкой тонкой рукой и сильной загорелой рукой отца помог мне вздернуть подбородок. Я впервые посмотрела пограничнику прямо в лицо.

— Почему твои родители…

— Спросите папу! — рявкнула я.

Когда мы наконец объединились, мама страшно злилась оттого, что меня увели одну. Но я думаю, что на самом деле ее расстроило то, что папа нас не предупредил. Я выяснила это, подслушивая: в нашей семье нет другого способа что-то узнать.

Сейчас мы сидим за столом, фары светят в кухонное окно, и я вздыхаю с облегчением.

— Привет. — Папа ставит на стойку термос с чаем, кладет бумаги и идет дальше, в гостиную. Я смотрю ему вслед, чувствуя, что напряжение становится еще сильнее. Или оно никуда не девалось уже какое-то время, а я просто не замечала, потому что еще слишком мала?

Ночью, когда в доме темно и тихо, я иногда брожу по коридорам, натянув огромную футболку плавательной команды и наслаждаясь странной красотой тишины. Шлепая по прохладным кухонным плиткам цвета кирпича, я слышу громкие голоса, доносящиеся сверху.

Пушистый белый ковер щекочет ноги, пока я поднимаюсь по лестнице, двигаясь, как в замедленной съемке, и останавливаюсь под дверью родительской спальни.

— Опять дразнить судьбу? Это опасно. Почему сейчас, когда мы наконец-то прижились здесь? — Мама не злится, но не понимает, в чем дело.

— Это всего-навсего пара