Девоньки мои - Людмила Лаврова

– Хочу, – Иван ковырнул сапогом землю и, не поднимая глаз, заговорил. – Я, Мария Афанасьевна, тоже много чего повидал. И хорошего, и плохого. Жизнь ценить научился. И чужую, и свою. Но мне до тебя далеко. Вот и спрошу у тебя, а ты мне ответишь. Только говори без утайки, вот как есть. Что мне теперь делать?

– А то ты не знаешь!

– Знаю. Да боюсь. Смогу ли я полюбить ее так, как она меня любит? Смогу ли дать ей то, чего ждет?

– Понял, значит, все про Симу. Это хорошо. Я все гадала, хватит ли у тебя сердца, чтобы понять, или совсем оно там, на проклятой этой войне, очерствело. Что сказать мне тебе? Что девка по тебе сохнет еще с той поры, как вы в школу вместе бегали? Что сидела у тебя на свадьбе не жива ни мертва, понимая, что жизнь ее мимо проходит? Что детей твоих любит больше жизни своей, потому что они твои? Так про то ты и сам все уже знаешь. Я тебе другое скажу. Если ты боишься, что счастья ей дать не сможешь, значит близко оно. Рядом стоит. Только руку протяни, и оно пойдет за вами, научит как жить надо. А про то, что хроменькая она – забудь. Красивее девки и на свете нет. Мы ведь как? Что глазу видно, то и ладно. А в душу заглянуть – тут одного зрения мало. Ты по краешку вот прошелся и углядел, какое сокровище там скрыто. А шагни подальше, открой засовы, которые она сама на свою любовь понавешала, и удивишься, сколько там всего тебе достанется. Стеша твоя хорошая женщина была. Любила тебя. Жила как дышала. Наследство после себя вон какое оставила! Сходи на кладбище, поклонись ей за все и на небо глянь для порядка. Твое дело теперь какое? То наследство сберечь. И одному тебе тут никак не справиться. Стеша это получше тебя понимала.

Потому и взяла с Серафимы слово, перед тем как тесто на те хлеба творить, что ежели что с ней случится – детей не бросать. Хоть и знала, что та тебя любит без памяти. А вот доверила… Не всяк мужик такое поймет.

– Почему?

– Да потому, что детишкам мамка нужна. Маленькие они еще и все в тебя – ласковые как телята. Приголубь, пожалей и глядишь, что подсолнушки твои развернулись к тому, кто пригрел. У Симы этого тепла – еще на десяток хватит. Стеша это видела. И знала, что дети твои ее матерью назовут, если судьба так распорядится. Они и зовут. Два года уж как. А ты сейчас явишься, да ту, что им мамку заменила, прогонишь от них? Ладно ли это будет?

– Нет!

– Вот и я так думаю. А потому – ступай-ка ты, Иван Алексеич. Хватит тут со мной лясы точить. Ждут ведь тебя дома-то! А как обживешься, попривыкнешь – милости прошу! Только помни! Ежели ты Симу обидишь – никто из соседей тебе руки не подаст. Лучше уж сразу тогда собирайся и уезжай отсель. Разумеешь?

Иван встал, оправил гимнастерку, а потом расцеловал бабу Марью в обе щеки так крепко, что она зарделась, будто молоденькая.

– Спасибо тебе за науку и за доброе слово!

– Охальник! – Марья Афанасьевна засмеялась, поправила платок и махнула рукой. – Иди ужо! И дай Бог тебе и семье твоей!

Она долго еще сидела на завалинке, подставляя солнышку то одну щеку, то другую. А то сушило слезы, лаская каждую морщинку.

И Марии Афанасьевне не нужно было идти за Иваном, чтобы увидеть, как он откроет дверь и войдет в горницу, ища глазами ребятишек.

Как Сима от неожиданности вывернет на пол полный чугунок каши, разревется как маленькая, а потом спрячется за печку, не зная, как смотреть в глаза тому, кого так ждала. Как завторят ей дети, глядя на отца, которого не видели так давно, что уже успели и позабыть. Как шагнет Иван к той, что ждала его все эти годы, обнимет крепко, суша слезы поцелуями, и скажет:

– Ну что ж ты плачешь, глупая? Вот он я! Живой. И ты – живая. И дети живее всех живых! Вон как голосят! Всю деревню уж на уши поставили! Будем жить, Сима!

И эхом откликнется ему та, что о жизни этой давно уже все поняла:

– Будем жить!

Софочка

– Софья Ивановна, у вас чайник опять убежал! – Лидочка раздраженно стукнула костяшками пальцев в приоткрытую дверь.

– Боже мой! Я опять про него забыла! Спасибо!

– Хоть бы себя ты не забыла! – Лида недовольно поджала губы, но сказала это так, чтобы Софочка не услышала. Все на нее ворчали, но обижать не спешили. Да и как можно было обидеть этот Божий одуванчик?

Очень маленького роста, хрупкая, почти невесомая, с огромными прозрачными голубыми глазами, Софья Ивановна словно сошла с одного из портретов своего обожаемого Русского музея, где она много лет работала смотрителем.

В большой коммунальной квартире Софью Ивановну за глаза иначе никто не называл. Только Софочка! Давно уже сменились все, кто знал ее маленькой, когда Софочкой ее называла мама, но почему-то даже те, кто въехал сюда гораздо позже, со временем начинали называть ее не иначе как этим уменьшительно-ласкательным именем. И никто никогда не принимал ее всерьез!

Соседи никогда особо не интересовались тем, как живет эта маленькая седая старушка. Она была почти призраком, этаким фамильным привидением этой большой гулкой квартиры с высоченными потолками, украшенными лепниной, странной планировкой и коридорами, в которых можно было заблудиться навсегда, чтобы никогда уже не найтись. Но тот, кто осваивал все закутки и секреты, вдруг понимал, что оказался в удивительном месте, где история дышит до сих пор и стоит выйти на лестницу, спуститься пару пролетов и окажешься прямо в центре Северной столицы, среди дворцов и парков. И никто не знал их лучше Софочки. Пока она была в силах, к ней без конца приходили просителями те, к кому приезжали родственники и друзья:

– Софья Ивановна, выручайте! Времени совсем нет, а обижать не хочется. Помогите!

И она брала в руки свой старенький, потертый ридикюль, оставшийся ей от мамы, повязывала на шею нарядный платочек и уходила с гостями в «загул». Первые два дня гости стонали и кряхтели после этих прогулок, но потом втягивались и уже не спрашивали, сколько времени осталось и куда они теперь пойдут. Они внимали. По-другому назвать это было сложно. Софочка удивительно владела словом. Когда она