Земля влюбленных - Валерий Николаевич Шелегов

— Пойдем посмотрим, — предложил он. — Бывает, притворяются медведи. Держи карабин заряженным.

Открыл затвор карабина: магазин пуст. Все до единого выпалил. У Чирухи двустволка. Пошли по звериной тропе в кущах стланика к медведице.

Древний страх перед неодолимой и непонятной силой живет потаенно в человеке от рождения. Всю жизнь он вынужден воспитывать волю от боязни непонятных вещей и событий. Так близко медведя видел я впервые. Остановился в метре, а дикий страх не позволял потрогать мощный загривок.

Чируха запросто открыл пасть медведицы.

— Иди сюда. Вдохни вонь из пасти зверя! Навсегда перестанешь бояться медведей.

Я послушно подошел к открытой пасти и наклонился. Горячей тухлятиной дохнуло из нутра медведицы. Такой же запах исходит и от умершего человека. От запаха смерти из пасти отшатнулся. Страх не прошел.

— Боюсь тронуть рукой загривок, — сознался.

— Возьми дрючок, повороши шерсть, потом ладонью разгладь, — посоветовал Чируха. — Поеду за мужиками. Сюда по распадку «краб» пролезет. Веревками затянем, захвачу на базе два бруса. А ты сторожи добычу. Не бойся.

Мужество в человеке должно быть высшего сорта, а не первого, второго, третьего. Чируха оставил мне свою двустволку и патронташ. Ушел к машине. Звук работающего мотора с трассы слышен, будто за кустами. Решил осмотреть медведицу. Получилось приоткрыть пасть. Она еще не старая, весом килограммов двести. Когти на лапах острые, как опасная бритва. И так мне жалко медведицу и медвежонка стало. Помимо древней необоримой силы, от нее исходила иная энергия, не известная мне. Энергия вечно сменяющейся жизни, неподвластная разуму человека. Интуиция зверя.

Убитых медведей привезли на базу партии. Я отказался обдирать шкуры.

— Рома, ты чего? — воззрился удивленный Чируха. — Понятно. Справлюсь без тебя.

Попросил Чируху медвежью желчь отдать мне. Язвой желудка болеет отец. Медвежья желчь на спирту — лучшее лекарство от многих хворей. Чируха ободрал туши, шкуру медведицы мы прибили сушиться на солнечной стороне моего зимовья. Шкуру медвежонка он увез в Хасын.

Рано или поздно приходит раскаяние. В 1978 году я завершал полевой сезон геофизиком в верховьях реки Иньяли — левый приток Индигирки. Работали под перевалом, жили в палатке. Закончив работу, я ушел со студенткой с перевала в долину и поселился в охотничьем зимовье. На перевале медведь разорвал все вещи и брезент, сожрал ящик хозяйственного мыла, испортил продуктов на крупную сумму. В начале сентября подошли к местам зимовки эвены-оленеводы. Я уговорил парня Валентина убить медведя ночью из скрадка. Услышал сопение зверя за двадцать пять шагов. Вгляделся в сухое русло реки, объятое лунным светом. И показалось, что на нас идет мощный паровоз. Огромный медведь. Напарник был моим ровесником. Шепчу ему: «Идет». Отвечает: «Вижу». Предлагаю: «Подпустим ближе». Терпения хватило, подпустили и разом выстрелили. У меня ружье TO3-34, в патрон я досыпал порох — усиливал для пуль. Старый медведь был мощным, вся картечь застряла в мышцах груди. Пуля прошла между ушей в хребет позвоночника и обездвижила. Эвен первым выстрелом из карабина попал в голову зверя. Прошло много лет, и я часто, наедине размышляя о своих добытых трофеях, искренне каялся в содеянном. Жалко было до слез убитых сохатых и трех медведей. После этой ночной охоты в 1978 году на Иньяли дал зарок не убивать медведей и лосей. И слово свое сдержал до работы охотоведом, зайцев добывал. А стал работать охотоведом Оймяконского района — отказался стрелять и по зайцам. Подарил TO3-34 другу. И с тех далеких лет не беру в руки оружие.

Медведь очень опасен и коварен в неволе. Много увечий рук получают люди, если решетки позволяют медведю высовывать лапы между прутьев.

Осень на Агане

Баня в геологоразведке первое дело. В августе поднялась вода в Агане. Горы вобрали в себя солнечное тепло и нагрелись настолько, что к концу лета начала таять вечная мерзлота. Другой берег Агана делал колено ниже базы партии геологов, прижимался водный поток реки к обрывистым скалам крутой горы до небес. Под прижимом зимовальная яма, и в самый пик морозов в декабре река в яме до дна не промерзала. За скалистым прижимом долина Агана расширялась к тенькинской трассе.

Баню поставили плотники на высокой террасе. Осенний паводок выплеснулся из русла Агана, вода стремительно потекла по дорогам. Студенты разъехались. Палатки в сухом русле с каркасов сняли. Жили дипломники в Хасыне, собирали геологические материалы для дипломов в архиве спецчасти.

Завхоз уволился. Берчинский временно назначил меня. Мужики просили держать баню горячей в субботу. Бригада пилила и валила в долине Агана лиственницу, трактором таскали хлысты на стройплощадку, где до морозов должен подняться рубленый барак на двадцать человек. Место высокое, от стройки видно и мое зимовье.

Чурок на стройке навалом. В шаге от зимовья пень старой лиственницы. На нем удобно колоть сырые смолистые чурки. Колотые дрова складывал в поленницу за стеной зимовья. Медвежья шкура высохла до жестяной прочности. Чируха незадолго до паводка привез пять деревянных бочек соленой кеты. Селедка и соленый лосось на шурфовке в особой цене. Мужики работают кайлом и ломом на канавах и в шурфах. Соль выходит с потом, воротники рубах хрустят от соли. Кружка крепкого сладкого чая да кусок соленой кеты хорошо согревают желудок и душу после холодного шурфа. Бочки с кетой закатили в теплый склад. На дверь я повесил замок.

Вечерело. Надоело мне на горбу кругляк волохать, заготавливая дрова для зимовья. Барак уже имеет два нижних венца. Рабочие и плотники живут в палатках. День работают на трелевке, шкурят бревна, рубят простенки. Полный кузов «краба» накидали обрезками с Чирухой. Подвезли к зимовью. Шкуру медвежью пора снимать. Ночи уже холодные.

— Отдай мне шкуру, — Чируха знал, помогая с дровами, что не откажу.

— Забирай. В зимовье ей нет места.

Выгрузили из кузова машины чурки рядом с пнем для колки дров. Сняли с гвоздей шкуру медведицы. Она аккурат на весь кузов «краба» выстелилась.

— Отдам человеку, который выделывает шкуры, — остался доволен Чируха.

Над Аганом звездное небо августа. «Баню пора топить», — решил я, проводив Чируху.

Проголодался за день так, будто сто лет не ел. Кастрюлька супа под нарами на холодной земле. Печь топится. Поставил, согрел суп. Поварешкой вместо ложки выхлебал весь суп до дна. И больше ничего не помню.

Проснулся поверх спального мешка рано утром, весь окоченевший от холода. Крутит ноги, ломит тело, трещит голова от боли.

Рабочий день пролежал в зимовье. Вечерком ко мне наведался из бригады плотников Паря. Удивительный