Ангелина - Александр Козлов

У тебя есть сын, которого ты любишь и который любит тебя. А это такое счастье, настоящее, материальное, не придуманное! – Глаза ее увлажнились, но брызнуть слезой не решилась из-за дорогой туши, хотя и водостойкой. – Впервые я забеременела в пятнадцать, еще в технаре. Пока живот не вырос, сделала аборт у одной повитухи, потому что в больнице отказались. Думала, все – гуд бай, материнство! Нет, бог смилостивился: в первом браке снова забеременела, только не от мужа, а от любовника. Опять абортировалась, потому что за два года не понесла от мужа – пустоцветом оказался. Развелись через год. Нашла другого – не красивого, но состоятельного. Жила с ним честно, порядочно, ни с кем на стороне не шалила. Правда, родить больше так и не смогла – видать, свое отходила, по глупости утратила священный женский дар. Со вторым тоже разошлась: выяснилось, у него родилась дочь от какой-то там, гм! девицы. Разошлись по-доброму, цивилизованно – без скандала. Он оставил мне все: квартиру, гараж (машину, правда, забрал), дачный участок, который мне и в помине не нужен. Вот так я и осталась коротать деньки незамужней, бессемейной, бессмысленной. Мужья бывшие до сих пор деньгами помогают, отзываются на любые просьбы. Но… Права ты: никому я не нужна для серьезных отношений, не о ком мне заботиться, кроме как о самой себе. Надоело все так, что аж выть хочется. Порой просыпаешься, и жизнь не в радость: снова это тело, глаза, волосы, руки с маникюром – все до жути опротивело. А куда деваться, от себя ведь не убежишь! – Надежда не вытерпела, расплакалась; Ангелина участливо прикоснулась к ее руке, погладила пальцы:

– Не надо, все утрясется…

– Нет, такое уже никогда не утрясется, сама ведь знаешь, – всхлипнула та. – Боже мой, а как больно, горько теперь сознавать, что никогда не быть матерью, не носить под сердцем кроху, не горланить в роддоме, не стирать пеленки, не водить карапуза в садик, а потом не встречать из школы…

Вдруг умолкла, подавляя волнение, пригубила кофе с коньяком; потом внимательно взглянула на собеседницу, спросила полушепотом:

– Ты правда за сына убить готова?

– Даже глазом бы не моргнула…

Глава десятая

Вдохновленная миром с Надеждой и обретением в ее лице новой подруги, Ангелина уже к полудню управилась с почтовыми делами.

Мир, еще недавно распахнувшийся перед ней в объятиях радужных перспектив, вдруг сжался до размеров телефонной трубки, откуда доносился взволнованный голос воспитательницы.

Температура!

Антошка!

Скорая помощь!

Слова, как осколками стекла, врезались в сознание, разрывая на части ощущение спокойствия. В одно мгновение, будто по щелчку выключателя, погасла внутренняя лампочка, питавшая ее радостью. Вина – тяжелая, липкая – обволокла ее, сковывая движения. Вчерашняя духота, придомовой палисадник, Антошка, плещущийся в прохладной воде, – все это, еще вчера казавшееся безобидной шалостью, сейчас предстало в ином свете, как огромная ошибка.

«Как я могла быть такой беспечной?» – пульсировало в голове, заглушая все остальные мысли.

Она обмякла, словно воздушный шарик, из которого выпустили весь воздух. Ноги, еще недавно легко несшие ее по улицам, налились свинцом. Мир вокруг – яркий, шумный, полный жизни – отдалился, превратился в размытый фон. Все, что сейчас имело значение, – это Антошка, маленький комочек тепла и беззащитности, нуждающийся в ее помощи и заботе.

Страх – холодный и липкий – заполз под кожу, лишая способности двигаться и думать. Ангелина испугалась не столько самой болезни, сколько собственной беспомощности перед лицом этой угрозы. Боялась увидеть в глазах сына упрек, отражение ее собственной вины. Ей сделалось страшно, что эта болезнь станет еще одной трещиной в их и без того непрочном мире, очередным напоминанием о ее несостоятельности.

Отпросившись у заведующей почтового отделения, Ангелина выбежала на улицу. Слезы, сдерживаемые до последнего момента, брызнули из глаз, обжигая щеки. Автобусная остановка казалась бесконечно далекой, а ожидание маршрутки – вечностью. В каждом прохожем она видела отражение своего страха, в каждом звуке – предвестие беды.

В этот момент она почувствовала себя маленькой и потерянной, одинокой песчинкой в огромном и равнодушном мире. Вся ее надежда и вера в лучшее будущее угасали, оставляя лишь горький привкус вины и страха. Даже в этом состоянии она осознавала, что должна оставаться сильной. Ради Антошки. Ради себя. Ради крохотной искорки надежды, которая все еще теплилась в глубине ее души.

Небо после вчерашнего солнцепека затягивалось грозовыми тучами.

По дороге увидела такси. Предложила водителю деньги, какие только имелись в кошельке. Шофер сначала взял все деньги, но возле детсада вернул:

– Иди, сыну лекарства купишь!..

Дома Ангелина напоила сына теплым чаем с малиновым вареньем, дала выпить еще одну таблетку парацетамола. Через час температура спала, и Антошка, бледный, мокрый от пота, заснул у нее на руках. Бережно отнесла малыша в комнату; там уложила в постель, укрыла легким одеялом, а сама опустилась на кровать рядом и неотрывно смотрела на сына, не убирая ладони с его лба.

Такой вот неподвижной, с безучастным взглядом застала сноху Варвара Прокопьевна. Свекровь вломилась в дом по обыкновению шумно, по-хозяйски напористо, сосредоточенная и злая (по дороге в дом наткнулась на вилы, оставленные стариком во дворе, что послужило ей поводом взбелениться). В руках держала немытую кастрюлю. На секунду приостановилась на пороге в кухню, удивленная отсутствием здесь снохи, круто развернулась, чтобы броситься на поиски бездельницы (не допусти, господи, застать спящей или отдыхающей!), но отшатнулась, чуть не столкнувшись лбом с молодой женщиной.

– Где тебя черти носят! – заорала перепуганная Варвара Прокопьевна. – Время уже сколько! Куры еще не кормлены, поросята пить хотят, а эта прохлаждается тут, будто барыня!

– Тише, пожалуйста, – прошептала Ангелина, покраснев так, словно ее взаправду уличили в безделье.

– Ш-што? – едва не поперхнулась старуха. – Ах ты квочка! Ты что, в моем собственном доме указывать будешь, как мне с тобой разговаривать?

Раздался оглушительный раскат грома, словно небесная колесница пронеслась над окрестностями. Варвара Прокопьевна невольно вздрогнула.

– Антошку из садика забрала пораньше, температура у него, еле-еле сбила, только заснул…

– Да что мне до твоего выродка, окаянная! Жив будет – не помрет, а у меня куры не кормлены!..

– Не смейте! – вдруг угрожающе прошипела Ангелина; щеки ее, минуту ранее зардевшиеся, побелели от злости, в глазах всколыхнуло пламя. – Никогда больше не называйте моего сына такими словами – он лучшее, что есть у меня и в этом доме. Это не мой сын выродок, а тот, кому он обязан своим рождением…

– Ш-што? – еще сильнее рассвирепела свекровь, захлебываясь от ярости. – Ты на кого это намекаешь, на Мишенку, что