Михаил Пришвин - Том 1. В краю непуганых птиц. За волшебным колобком

– Освободили осла, – ответил, не подумав, обрадованный успехом Федор Иванович, – значит, последние лямки отвязали, выпустили на свободу.

– Вот видите, – обращается ко мне Николай Андреевич, – он и осла на себя перевел.

– Вы все разные, – говорю я, – какое же это согласие?

– Все разные, все до одного разные, – подхватывает Федор Иванович. – Бог есть свобода, а они связанные, не получили мужества: Алексей Ларионович почти вовсе скинул сарафан, другой из-под него колено выставил, третий побольше обнажился, только вот Николай Андреевич у нас весь в бабьем одеянии.

– Так на что же осла-то освободили? – поддразнивает Николай Андреич.

– А вот на что, – отвечает молодой человек. – Для свободы освободили, для духа; буква убивает, дух животворит. Путался я в этом Писании, тонул в нем, аки олово в Черном море. Читаю: Черное море расступилось. Может ли это быть? Оно-то не узко. Хвать! А море-то буква. Я тонул в ней, путался в длинном женском сарафане. Тонул, а дух творил и освободил. Не нужно мне ни икон, ни Библии, я так все понимаю. Не боюсь я теперь, что и в муку пойду; умрем мы, как лошади, как коровы, как мухи, как тараканы.

– Так на что же тебе просвещаться, когда все одинаковы: и вор, и начетчик, и лошадь.

– Нет, я благодарю Писание, оно меня освободило, как камень отвалило.

– Федор Иванович, – с гордостью сказал его учитель Алексей Ларионович, – от всего освободился.

– На что вы освободили осла, – пробормотал тихонравный Николай Андреевич.

А сам учитель, вождь немоляк, поворачивает свою косматую голову, посмеивается, похрюкивает. И опять я мысленно одеваю его в одежду культурного человека, умываю и силюсь вспомнить, на какого это очень знакомого профессора похож он?

В селе Шалдеж мы встретились с баптистами. Пришел от них посланный, зовет послушать богослужение.

«Вот он, – подумал я на первых порах, – исход для немоляк, вот она, приготовленная европейской реформацией, удобная секта для объединения во Христе людей, потерявших веру в „плоть“».

Но я ошибся: немоляки и слышать не хотят о баптистах. Новые обряды им кажутся фальшивой подделкой старых.

Даже такая тоска по плоти, как у Николая Андреевича, недостаточна для перехода к баптистам.

Но все-таки, говорят, немоляки из других согласий многие переходят. Из староверства переходят в новую австрийскую церковь, из немолячества в баптизм. Одних притягивает церковь видимая, со старинными образами и длинными службами, других – «плотской Христос», объединяющий, успокаивающий размечтавшихся немоляк.

Согласие Дмитрия Ивановича отказывается посетить баптистов и желает ехать прямо же к своему покровителю Ивану Ивановичу. Я уговариваю. Мне хочется сравнить европейскую и русскую реформацию.

– Для чего? – не одобряет учитель.

– Как для чего? – поддерживает меня Федор Иванович. – Известно для чего: для разрезу.

– Разве что для разрезу, – колеблется учитель.

– Без разрезу, пожалуй, неловко оставить, – соглашаются все остальные.

Сговариваются между собой, выбирают Алексея Ларионовича. Он за всех даст разрез.

В этой обыкновенной русской избе есть признаки лютеранской церкви: ряды расставленных лавок, столик, похожий на кафедру. Божница завешена ситцем. Остальное все русское: обрывок розовой театральной афиши, приглашающей на «Лакомый кусочек», святой Серафим с медведем, громадная печь, возле нее бабушка ставит самовар.

Оба проезжие проповедника сидят, обложенные книгами, за столом-кафедрой. Седой старичок похож на саратовского немца-колониста. А молодой человек в косоворотке, очень уважаемый всеми Василий Иванович, – на обыкновенного «эсера» или «эсдека». Сходство его с ними до того велико, что и книги с крестами мне кажутся сомнительными, не сидит ли, думаю, внутри их Дарвин, Спенсер или Маркс?

Нет… Василий Иванович верит в Евангелие, в свое время даже пострадал за проповедь пашковства. Дело его прекрасное: он по опыту знает, что под действием его проповеди изменяется совершенно жизнь крестьянина, весь строй его внешней жизни, хозяйство, супружество, являются признаки сознательного воспитания детей. У Василия Ивановича под руками даже статистика, отчеты съездов, неопровержимые доказательства прекрасного, доброго дела.

Меня смущает только одно: как же поверить обыкновенному русскому неверующему интеллигенту в Евангелие? А если самому не очень верить, то где ручательство за подлинность доброго дела?

– Вера приходит от слышания, – успокоил меня Василий Иванович так же просто, как прежние марксисты: вера есть одна из идеологических надстроек над экономическим фактором.

Народ все собирался и собирался.

– Не угодно ли выслушать наше богослужение? – предложили мне оба проповедника.

Я остался, с тревогой ожидая «разреза» немоляк.

Василий Иванович начинает богослужение стихотворением своего собственного сочинения. Поет он один, старичок колонист простудился в дороге и охрип, мужики или не знают стихотворения, или не веруют в него.

Почему-то стыдно при этом нении. И приходит в голову: чтобы написать хорошие стихи, нужно быть грешником; чтобы молиться, нужно грешить.

После пения пресвитер в косоворотке встает, складывает руки на груди, закрывает глаза.

– Фарисейский обычай, – шепчет Алексей Ларионович, готовясь к разрезу. – Представляется Моисеем: не может взирать на лицо божие.

– Дорогие возлюбленные, – начинает пресвитер, – взгляните на мир в ясный солнечный день, какая красота!

Вот бы сюда, представляю я, того белого старика со Светлого озера, который, помню, так читал на холме «Верую», что капли теплые, добрые падали с ясного неба.

– Дорогие возлюбленные, нужно страдать, а люди часто избегают страдания.

– Знамое дело! – не удерживается Федор Иванович.

– Возьмите пример Моисея, – продолжает проповедник, не открывая глаз. – Несмотря на свою великую славу, он от всего отказался и лучше захотел страдать. Люди же теперь не хотят страдать.

– Кому охота! – отозвались немоляки так резко, что пресвитер приоткрыл один глаз.

– Они не хотят страдать, но это их большая ошибка.

– Большая ошибка! – всхлипнула по-настоящему, по-православному старушка у кипящего самовара.

И еще долго, долго говорил проповедник. «Амен», – закончил он проповедь.

– Аминь, – насмешливо отозвались немоляки.

Старичок колонист заволновался. Ему очень хочется тоже что-то сказать, но службу ведет, очевидно, Василий Иванович.

– Может быть, скажете что-нибудь? – снисходительно предлагает он.

– Немножко разве, – отвечает старичок, розовея, как девушка.

Говорит о постройке храма Иерусалимского. Читает о том, что Христос пришел во плоти.

Вот тут-то Алексей Ларионович и нашел подходящий момент дать немцам «разрез».

– Не во плоти, – поправил он наивного хорошего старичка, – не во плоти написано, а во плоти.

– Это все равно.

– Нет, не все равно: ежели Христа во плоти разуметь, так он мужиком был, а ежели во плоти… Прочитай от Иоанна. «Слово плоть бысть и вселися в ны». Вот. Слышишь, в «ны», а не в «ю». Ежели в «ны», то во всех нас вселилось слово Христос, а ежели в «ю», значит, в мужицкую плоть.

– Молодчина, – одобряет Дмитрий Иванович своего ученика за ловкий и мудрый разрез.

Богослужение прерывается. Баптисты сбиты с толку, шепчут: «Время теряется, с ними ничего не выйдет, едемте дальше».

– Кто же был, по-вашему, Христос? – спрашивают баптисты немоляк.

– Христос – Слово, он – Дух.

– А как же в Духа гвозди вбивали?

– Мысленное ли дело, – смеются немоляки, – в Духа гвозди вбить. Это были два завета пригвождены: Ветхий и Новый. Вот как нужно понимать. У нас духовная мудрость. Христос – Дух.

– Нет, Христос был на земле во плоти; в это нужно верить, это факт.

– То-то, факт ли? Что значит плоть-то?

– Тело, обыкновенное тело.

– Мужицкое али барское?

– Человеческое.

– А хлеб-то какой, правдашний, что бабушка испекла? А вино какое, клюквенное?

– Не верите вы во Христа.

– Нет, вы не верите. Вы обманщики, фарисеи, книжники. Мысленное ли дело, чтобы Христос в мужицкой плоти пришел. Да как вам не совестно его обижать. Мысленное ли дело, чтобы богородица простой девицей была. Обманщики!

Федор Иванович принимается ругаться.

В ужасе крестится старушка возле самовара. Ни она, ни баптисты не понимают, что немоляки ругают не Христа, а ту ужасную для них возможность, что бог мог вселиться в отвратительную мужицкую плоть. Никто не понимает, что, может быть, сами же святые пустынники-аскеты подготовили это презрение к плоти, этот немоляческий бунт. Это разъединение духа и тела.

– Я, – кричит Федор Иванович, – здесь боюсь моего Христа, я здесь дорожу жизнью. Он меня здесь останавливает. А ваш Христос никуда не годится, только на тот свет. Да мне-то тот свет не нужен, я здесь дорожу жизнью.