Америго - Арт Мифо

бессмысленны. Я не стал говорить об этом прямо, поскольку вы, глядя на мой круг знакомств, могли заподозрить, что я намеренно отвлекаю ваше внимание от Господ. Так или иначе, вы усыпили мою бдительность, и мне пришлось останавливать вас таким неласковым способом. Я был вправе ожидать от вас того же самого.

– Я уже говорил, что не сержусь, – кивнул Уильям. – Но почему вы решили, что я – именно тот, кто вам нужен? Только из-за старой книги? Разве она значит что-нибудь особенное?

– Она значит не так уж много, – согласился ДеВитоло. – В конце концов, это не бумага, в которой сказано, что вы обладаете праздным любопытством, какого хватит на целый Корабль. Но я до сих пор не встречал взрослого человека, готового взяться за дело, которое не сулит ему никакого блага. И сейчас мне не приходится выбирать.

– Зачем же выставлять эти книги на виду в Школе, если они никому не нужны?

– Потому что они символизируют движение к Цели. Одно знание освещает нам путь, другое остается позади, то есть в прошлом. Мудрость Создателей бесконечна! Вы не слишком внимательно слушали на занятиях символогией, не правда ли? Законы тоже сменяют друг друга, как бесчисленные повороты небесной дороги, и пассажирам нельзя забывать об этом движении. Подобные монументы существуют и в Ратуше. Кажется, за их содержание отвечает немалое количество Господ.

– В этом есть смысл, – проворчал Уильям, потирая голову. – Но мы-то с вами, надо думать, никуда не движемся, и в этом вся беда. Что же теперь? Что вы предлагаете делать?

– Нам удивительно повезло, я должен подчеркнуть это еще раз, – ответил ДеВитоло. – Хотя нельзя сказать, чтобы мы ничего для этого не сделали. Как бы там ни было, даже такая удача означает только то, что впереди у нас – единственный достойный ход.

– Достойный ход?

– Иначе мы рискуем потерять интерес ко всей затее. Но – не будем пока с этим торопиться. Поговорим, когда вы окончательно придете в себя. Есть еще кое-какие соображения. Прежде спрошу: вы искали, так же как и я; не случилось ли вам найти того, кто пусть и не знает ответа, но мог бы полюбить, как мы оба, эти тайные праздности?

Уильям на некоторое время закрыл лицо ладонями.

– Если так говорить, то… Я сам давно хотел проведать его, но это казалось мне слишком опасным.

– О ком же идет речь?

– Мы можем пойти к нему вместе, – продолжал Уильям. – Но сперва скажите мне – почему я должен вам верить?

ДеВитоло щелкнул пальцами.

– Позвольте спросить еще к слову, – сказал он как будто с нетерпением. – Что такое, по-вашему, вера?

– Я не знаю, – просто ответил Уильям.

– И в этом вся прелесть, – сказал ДеВитоло. – Ведь я ищу того же, что и вы.

– Чего?

– Чего-то неизвестного.

– Вы меня путаете, – сказал Уильям, – но теперь, пожалуй, и мне выбирать бессмысленно. Вы покажете мне ваши книги?

– Разумеется, – кивнул ДеВитоло. – Уж эта мечта моя сбудется несомненно, и только поэтому я перед вами в долгу.

Он подался вперед и пристально взглянул на Уильяма.

– Но не хотите ли вы рассказать что-нибудь сами?

«Ты рассказал?»

– Нет, – твердо ответил Уильям.

ДеВитоло покачал головой, усмехнулся себе в бородку, а затем встал и сунул три купюры под порожнюю чашку на подносе.

– Пора возвращаться. Хозяин уже где-нибудь празднует, размышляет, веселится, а для вас, как я вижу, никакой жизни нет без постели и чтения…

Спустя примерно десять минут они стояли у входа под позолоченными дисками. ДеВитоло искал свой ключик-стрелку, неторопливо прощупывая подкладку вишневого пиджака.

– Вы не сказали мне, что это за дрянь, – напомнил Уильям, прикасаясь к повязке. – Пахнет просто-таки гадко.

– Ах, это мазь из лавки провизора, мистера Гринсана, – отмахнулся ДеВитоло. – Должна смягчать боль от ушибов.

– Она не справляется, – мрачно отметил Уильям.

– Разумеется, нет, – подтвердил ДеВитоло. – После обеда вас посмотрит доктор. Я все же надеюсь, что вы еще будете жить, и даже очень долго. А пока прошу вас потерпеть.

– Значит, обедом вы меня попотчуете? – уточнил Уильям и поглядел в другой конец улицы. Увиденное – и вскоре услышанное – озадачило его и несколько смутило: к магазину стремительно приближался шумящий поток разноцветных пятен, количество которых пока нельзя было оценить. ДеВитоло тем временем отпер дверь и жестом пригласил его зайти.

– Сюда, похоже, идет процессия, – пробормотал Уильям, не двигаясь с места.

– Процессия? – недоверчиво хихикая, переспросил ДеВитоло. – Что за чепуха? Еще нет и полудня!

Однако он оставил дверь открытой и отошел от нее на мостовую, чтобы убедиться самому. Теперь и он замер: шеренги приблизились настолько, что людей стало возможно хорошо рассмотреть.

Улица заполнялась пассажирами всех положений, и это трудно было назвать процессией: ряженые, зрители и непричастные люди шествовали здесь в одной массе. Шеренги их к тому же распадались на глазах, – словом, то, что увидели Уильям и Констант, оказалось возбужденной, беспорядочной толпой. И все же в этой толпе было множество различимых лиц: и бодрый торговец газетами Марко Модрич, и дряхлая цветочница Розалинда Бергер с поседевшими завитками, и рабочий, который злорадствовал в апартаменте мистера Баркли, и другие взрослые, когда-то бывшие детьми… пожилой редактор мистер Соулман, Роберт Файнс, Дебора Раскин, высокий комедиант Юджин Ховард, Фелиция Спарклз с мужем Альбертом, носильщик Кан Кейму, сговорчивый рассыльный и, кажется, все остальные… может, Патрик Бергер нашел себе в этот день занятие поувлекательнее? может, Аманда Крамли решила не покидать своей чистой и светлой комнатушки с пряностями и книгами? может, среди них не было хотя бы Мадлен и Рональда Левских?

А впереди всех шагал Лиланд Лонгстоун, Глава палубы Аглиция – человек, не похожий сам на себя.

О, сколько же людей было здесь! И все их внимание было направлено на Уильяма!

Наконец строгий голубой костюм поднял свой длинный рукав, и толпа, протянувшаяся по всей 4-й Южной, прекратила движение. Люди обступили вход в часовой магазин полукругом, сомкнувшись в сплошную живую стену. Уильям и Констант ДеВитоло, как теперь казалось, были лишены всякой возможности убраться.

Они понимали – им нужно немедленно предпринять что-то, но толпа была настолько внушительна, что оба впали в оцепенение и не могли даже проронить и слова.

Лиланд опустил руку до уровня груди и показал им вдруг открытые ладони. Затем он начал нагибаться к брусчатке; связанные общим благим намерением и, без сомнения, общей любовью к прекрасным образам Создателей в сердцах, все его люди одновременно склонились к своим ногам, выпрямились, вытянули руки…

Когда все подняли руки над головой, стало видно, что каждый держит в руке – или в обеих руках – какой-либо предмет: столовый прибор или сосуд, цветочную вазу, сувенирный ящичек или шкатулку,