Нет причины для тревоги - Зиновий Зиник

«Сэр? Обадия – кто?» Полицейский искренне не понимал, о ком идет речь.

«Это вообще мыслимо?! – возмущался Райт, когда мы двигались обратно к Вере – с пустыми руками. Райт не мог себе представить, что в сердце западной цивилизации нашелся человек (и к тому же представитель власти в полицейском шлеме), никогда не слышавший о сэре Обадии Гершвине. – Это какие-то джунгли вместо цивилизации, это дикость, это как бардак в твоей квартире – вот это что! – Мы в этот момент открывали дверь дома, и внутри действительно царил хаос. – Я тебе скажу: посмотри на себя, на свою жизнь. Этот бардак в квартире похож на твою жизнь. Этот бардак – отражение того, что делается у тебя в голове. Ты сама похожа на весь этот бардак. И вы хотите, чтобы и вся Россия стала похожей на вас, на ваш бардак!»

«Опомнись, Геня! Что это за вы? Это я для тебя – вы?» В глазах у Веры стояли слезы.

Но Райт ее не слушал:

«Поэтому вы выискиваете самое низкое, патологическое, мелкое. Продолжаете промывать косточки скелету сталинизма. Копаетесь в грязном белье истории. Но на конкретных людей вам наплевать. Ты вот путаешь Федина с Фадеевым. Но ведь один из них покончил жизнь самоубийством. А тебе без разницы. Очень просто превратить чужую жизнь в еще один анекдот. Вы это научились делать. И неплохо. Если судить по твоим скабрезным историйкам о великих людях. И на это ты растратила свой талант филолога? Я тебе вот что скажу. У Пушкина есть письмо приятелю, где поэт сообщает, что со вкусом отделал Керн. Но про ту же Керн он написал свои легендарные строки: „Я помню чудное мгновенье“».

«Что ты этим хочешь сказать, не понимаю?»

«Не понимаешь? Прекрасно ты все понимаешь! Я хочу всем этим сказать, что таланта у вас хватает добраться лишь до уровня скабрезности Пушкина. Но до его чудного мгновенья вам никогда не дотянуться! Вам туда еще предстоит долго эмигрировать».

Я видел, как лицо Веры мертвело на глазах. Пока Райт аккуратно выкладывал перед ней эти злые и обидные слова, ее остановившийся взгляд был устремлен через комнату, сквозь проем дверей, в смежную спальню с неубранной постелью. Весь ее облик говорил о том, что она испытывает жуткое ощущение стыда и позора за те несколько дней, что провела с Генрихом, – за весь этот ночной шепот и смех, за то, что открылась ему снова вся, всей своей стареющей плотью, что перестала себя стесняться и спутала его тюремный голод по цивилизации и комфорту с любовью, с тоской по встрече, которая откладывалась год за годом двадцать советских лет. Она была счастлива и открыто говорила со мной о своих планах переезда в Россию, к Райту, или Райта к ней, в Англию. Два десятка лет до нынешней встречи в Лондоне они переписывались, размышляя о том, как не утолили свою любовь до ее отъезда из России. Над ее письменным столом была прикноплена старая российская фотография: молодая и гибкая Вера с кудрявым Генрихом под зонтом в парке, грибной дождь распыляет лучи солнца, бьющие сквозь кроны больших деревьев у них за спиной. Оскорбительные слова Райта летели в лицо крупными градинами, и она, как бы отворачиваясь, потянулась к этой фотографии, взяла в руки, долго смотрела на нее молча, а потом стала рвать на мелкие кусочки. Потом взглянула на Райта:

«Да пошел ты на… куда подальше», – и она тяжело выругалась, как будто про себя, но вслух.

В этот момент раздался звонок в дверь. Это было такси в аэропорт. Райт молча поднялся, взял в руки два тяжелых чемодана и исчез за дверью, не попрощавшись. Отбыл в направлении, предложенном Верой: куда подальше.

Наутро Вера отправилась в винный магазин. Зонтик действительно нашелся. То есть трудно сказать, был ли это зонтик Райта (то есть подарок сэра Обадии) или чей-то еще зонт; владелец магазина представил ей на выбор несколько забытых зонтов, и Вера выбрала тот, что соответствовал описаниям Райта: черный, старомодный, с металлическими спицами и костяной ручкой. Кнопка там была-таки.

На взлете победного чувства школьницы, сдавшей экзамен на отлично, забыв все оскорбления, она попыталась дозвониться Райту, сообщить ему отрадную новость. Она названивала чуть ли не целую неделю – совершенно безрезультатно. Даже автоответчик отмалчивался. И вот наконец в трубке раздался знакомый голос. Знакомый, но резко изменившийся. Голос был глухой, тусклый, это был мертвый голос. Если бы она не была уверена в телефонном номере, она бы решила, что говорит незнакомый человек. И слова были незнакомые, другие, не те, что она ожидала.

«Райт?»

«Да».

«Это Вера. Из Лондона».

«Да». В трубке слышалась тяжелая отдышка.

«Геня, это ты?»

«Да. Да».

«Это я, Вера».

«Да. Чего ты хочешь?»

«Зонтик. Я нашла зонтик».

«Какой зонтик?»

«Тот самый. Тот, что я потеряла, а ты искал».

«Не помню».

«Как не помнишь? Подарок сэра Обадии».

Пауза, и потом:

«Забудь».

Пауза.

«И, пожалуйста, не звони мне больше».

И Райт повесил трубку.

Вера была напугана всеми этими загадочными паузами. Что все это означало? Вид чужого забытого зонта, омертвелые интонации голоса Райта по телефону вытесняли из памяти все оскорбления и растравляли ощущение собственной вины. Она ведь отдавала себе отчет, насколько важно было Райту обладать этим сувениром российской истории. В России крайне распространен этот историографический фетишизм. Однажды на юбилейной конференции в России я наблюдал, с каким трепетом поклонники Набокова брали в руки отломанную ножку комода, найденного в бывшей семейной квартире (переделанной в учреждение при советской власти), или глядели на огрызки карандашей, оторванные пуговицы и резинки из-под трусов, переданные в дар музею душеприказчиками писателя. Можно себе представить, что для духовного фарцовщика типа Райта означал этот зонтик. Это как отнять любимую игрушку у ребенка. Впрочем, у всех у нас есть неосознанная идея или конкретный предмет, которыми мы безумно дорожим. С подобным предметом человек сживается, как с мелкой привычкой, вроде пристрастия русских людей к черному хлебу с селедкой, и, если этот объект станет недоступным, человек может захиреть, завянуть, умереть. Объект этого обожания может быть не осознан вначале самим обожателем и раскрывается лишь в результате случайного совпадения, сопоставления событий, встреч или расставаний, неожиданно, как этот самый черный зонт.

Получалось так, что в результате ее, Веры, безалаберности Райт потерял нечто вроде эликсира жизни. В молчании его ухода был невысказанный укор. Это чувство вины нуждалось лишь в фактах для подтверждения собственной объективности. И факты, как это часто бывает в России, не заставили себя ждать: все плохое случается, в отличие от общепринятого мнения, всегда вовремя. Вера решила отправиться в Москву и вернуть Райту потерянный зонтик лично. Она стала обзванивать старых друзей. Перед самым