Михаил Пришвин - Том 1. В краю непуганых птиц. За волшебным колобком

– Не трогайте, не трогайте ее, – сказал мне кто-то, – она звон слушает.

Я оглянулся и опять испугался: водяник, настоящий водяник без шапки стоял передо мной. Вода так и лилась по его длинным волосам.

– Батюшка, – узнал я, – вы?

– Представьте себе, – сказал он, – раскольники мою шляпу стянули.

– А часы? – тревожно спросил я, вспоминая беседу с часами на новой шляпе.

– Часы целы. Да это не из корысти. Глупые шутки ихние.

Утром перед отъездом я пришел проститься со Светлым озером. Оно лежало опять пустынное и одинокое. Ярмарки не было. Праведники все ушли в землю. Остались только две женщины в лаптях и с котомками. Я подошел к ним. Плачут: опоздали.

– Где тут праведники-то живут? – спрашивают меня.

– Вот под большим холмиком, – говорю я, – Здвиженье.

– Здвиженье.

– А под этим – Успение.

– Успение.

– А под этим – Знаменье.

– Знаменье.

– А вот тут воротца… Тут…

Было яркое утро. Ни рябинки не было на круглой святой чаше в зубчатой раме. Все время, когда я потом шел по лугу, на меня глядело спокойное светлое око с длинными зелеными ресницами.

Глава VI. Согласие Дмитрия Ивановича

На Светлом озере говорили о каких-то немоляках-иконоборцах, и я спросил Татьянушку, кто они такие.

– Иродовы дети, – ответила спокойно старушка, – слуги антихриста. Иконам не поклоняются, святых отцов не чтут, никому не веруют.

– Может быть, богу, сказал я.

– Может быть, – согласилась она, поджимая недовольно сухую губу. – Богу… – помолчав, продолжала старуха, – да что в том… Бог один не спасет. Без угодников нельзя. Ты размысли: сколько в один только день со всего света к нему покойников преставляется, Сколько, думаешь?

– Очень много.

– Вот видишь. Мысленное ли дело ему одному без угодников со всеми управиться?

– Бог всемогущ, – попробовал я возразить.

– Да что ты заладил все: бог да бог. – разгневалась старая. – Он ведь тоже неладно делал, с ним одним далеко не уйдешь. Без Истинного нельзя. Иисус Христос – как адвокат за нас перед богом.

«Адвокат!» – обрадовался я, узнав образ истинного народного Христа.

Немного спустя после этого разговора я слушал горячий спор староверов на холмах возле Светлого озера. Сидел я в отдалении. Начетчики кричали, вскакивали с мест, чуть-чуть не хватали друг друга за бороды. Громадным петушиным боем рисовал я себе это состязание под соснами. В голове, утомленной впечатлениями этих именин Светлого озера, гвоздем сидели последние слова бегуна:

– Антихрист овладел миром; нужно спасаться в крестьянских лесах; в удельных лесах и казенных нельзя спастись – везде теперь пролегла цепь антихриста, всюду просеки.

Староверы шумели.

И вот чья-то спокойная проповедь стала тушить спор, как вода при пожаре. Прислушается один и стихнет. Прислушается другой и стихнет.

– Чей он? – спрашивают. – Какая это вера? Один за другим все смолкают; на середину круга из толпы выходит большой старик в лаптях и говорит о Христе:

– Он – Слово, он – Дух.

Ржавая церковная цепь из множества виденных мной в лесах староверов разорвалась. Наконец-то я почувствовал себя на свободе. «Назади, – думал я, – Христос-адвокат, русский простонародно-церковный, а теперь он – Слово, перелетевшее девятнадцать веков истории над церковными маковками».

– Чей ты? Какая твоя вера? – теснятся все вокруг проповедника.

– Поклоняюсь господу в Духе и Истине.

– А святых отцов почитаешь?

– Нет, не почитаю.

– Иконам поклоняешься?

– Нет, не поклоняюсь. И вы не кланяйтесь идолам, ни деревянным, ни медным, ни серебряным. Поклоняйтесь в Духе и Истине, и будете сынами божиими.

– Непоклонник, иконоборец, немоляка, – заговорили староверы.

На другой день рано утром Татьянушка подкралась ко мне, спящему, и на самое ухо шепнула свое: «Господи, Иисусе Христе».

Я вздрогнул.

– Не пугайся, – шепчет старуха, – немоляка пришел, говорит: прытко нужно видеть тебя.

Я впустил немоляку.

Вошел тот самый старик, который вчера проповедовал светлого и свободного бога староверам. Теперь передо мною был обыкновенный лесной мужик с нечесаной, клочковатой рыжей бородой, в лаптях.

– Пришел к тебе узнать, – говорит он, – не из Питера ли будешь?

«Наверно, – подумал я, – он хочет передать поклон какому-нибудь родственнику – дворнику или швейцару».

– Будешь там, – просит старик, – поклонись от нас Мерёжскому.

– М – у, писателю? – изумляюсь я.

– Ему самому. Скажи: Дмитрий Иванович кланяется.

Как сон, мелькнуло во мне воспоминание о слышанном и читанном про поездку одного из руководителей Религиозно-философского общества на Светлое озеро.

– Кланяйся ему, – просит старик, – и жене его, она памятливая: раз видела меня у Светлого озера, а на другой день прохожу мимо их дома, говорит в окно: «Вот Дмитрий Иванович идет, заходи, чайком попою». Спасибо ей. Скажи: «Дмитрий Иванович кланяется, благодарит за чай и за сахар».

– А он-то как, он? – стараюсь я отвлечь разговор от незнакомой мне супруги писателя.

– И он памятливый. У них все сообща. Книжки нам высылают, журнал, сразу в шесть мест. Они к нам пишут, мы к ним.

– Он вам пишет! – изумляюсь я, представляя родоначальника русских «декадентов» в переписке с костромскими мужиками.

– Пишет. И мы пишем и жалобимся ему.

– Что же он пишет? – пытаю я, как на допросе.

– Пишет он: Христа нужно во плоти разуметь.

– А вы?

– А мы пишем: по духу. Он гнет к себе, а мы его к нам перетягиваем.

– Не понимаю.

– Я тебя научу. Бери бумагу и карандаш. Вынимает из котомки Библию, дает мне, называет главы, стихи, зачала, прологи, просит все записывать.

– Вот и его я тоже так учил, да куда, не дается погладиться. Все от себя читает, без книг. «Нехорошо, – говорим ему, – без буквы, можно ошибиться». – «Нет, – кричит, – я не ошибусь, смотрите в книгу, так ли читаю». Глядим в букву: все верно. Умнеющий господин, вот только Христос-то его маленечко плотян.

– Не понимаю, не понимаю.

– Не спеши, поймешь. Он плотского Христа признает, а, по-нашему, Христа по плоти нельзя разуметь. Коли Христос плотян, так он мужик, а коли мужик, так на что он нам нужен, мужиков и так довольно. Вот ежели по-нашему, по духу, разуметь, так и мужик может быть первеющей богородицей.

– Не понимаю, ничего не понимаю.

– Не тужи. Такую премудрость сразу никто не поймет. Поедем со мной – научу. У меня телега, тихенько поедем, книгу развернем и будем читать. Заедем в Малиновку к Алексею Ларионовичу, потом к Николаю Андреевичу, потом к Федору Ивановичу. У них есть и письмо Мережского. Прочтешь, разумеешь – и нас с ним рассудишь. Поедем, я тебя по всем стихиям мира проведу.

Стал я расспрашивать о «стихиях», и оказалось, что все они на пути от Светлого озера к городу Семенову. Мой обратный путь из града невидимого домой как раз тут и был. Я никогда не упускал случая в пути стать поближе к жизни. Обрадовался случаю ехать по старинным местам раскола на телеге, с Библией, в обществе таинственного вероучителя, имеющего связь с людьми европейской культуры.

Собрался я в пять минут, попил чаю с Дмитрием Ивановичем, простился с Татьянушкой, и телега наша медленно двинулась в путь по стихиям мира.

За селом в лугах оглянулся я по сторонам и порадовался: трава у них в Заволжье хороша. Припомнился тот мой первый день на Волге, когда я с другого – «горного» – берега глядел сюда, «в леса».

Этот Семеновский уезд был сердцем староверской жизни. Там, где я проехал, в Ветлужских и Уренских лесах, теперь только отзвуки былого величия здешних Комаровских и других скитов.

Староверский быт всегда говорит моему сердцу о возможном, но упущенном счастии русского народа. «Раскольники», плохо понимаемые обществом и историей, только по виду неласковы. А в существе своем они наивные лесные гномы.

Телега наша еле-еле движется по лугавой дороге. Цветам поместиться негде: из низин, из пойм выбегают на угоры в яровые, даже в рожь. Всюду сине-желто-зеленые полоски, змеистые ручьи.

Въехали в поле ржи. Вдали над колосьями показались чья-то шляпа и длинные волосы. Немного спустя дорога выпрямилась, и показался весь батюшка, длинный, тонкий, как веха.

Необычным кажется мне его появление в «очаге раскола», его существование среди этого непокорного народа. Здесь после стольких жалоб в пути на «попов» мне теперь стало ясно, что деятельность православных батюшек, даже в лучшем случае, ведет к ослаблению религиозного чувства.

Шествует батюшка, машет широкими рукавами. За ним плетется женщина с двумя большими глиняными горшками.