Михаил Пришвин - Том 1. В краю непуганых птиц. За волшебным колобком

Скрылось.

– Терпит господь! – простонали старые люди. – При дверях судия! Смерть вселютая серпы точит.

А батюшка устраивается внутри нашего кружка на зеленой траве между деревьями. Уселся на пне, плотный, практичный, ласковый.

– О чем хотите беседовать? – искательно спрашивает одного, другого, третьего.

– О чем хошь, – отвечают ему.

– Ежели о двуперстии?

– Можно о двуперстии.

– Или о церкви?

– Можно о церкви.

Беспокоится батюшка, что кто-нибудь наступит на его новую цилиндрическую шляпу. Поставит туда, поставит сюда. Со всех сторон напирают староверы. Беспокоится он, весь черный внизу, на зеленой траве, в тесном кругу людей и деревьев. Собирается. Ставит шляпу на траву перед собой, на нее кладет открытые часы.

Любопытные смотрят сосны и люди: зачем это?

– Говорить. будем по четверть часа. Помните: пятнадцать минут на единого человека.

– Да, ладно, говори.

Но батюшка все собирается. Книги не все захватил с собой.

– Принеси поскорее Кирилла, – шепчет он своему помощнику, – Кирилла…

Тикают на шляпе часы в ожидании Кирилловой книги. Молчат староверы. Скучно.

– Вы чьи? – обращается ко мне батюшка. И опять спохватился: – Тсс… И Ефрема нет.

– Разве нельзя, – спрашиваю я, – без книг, просто беседовать?

– Не-е-т… нам нельзя… нам нужно действовать выжидательно и иносказательно. Как толковать без Ефрема. Бежи скорей.

Опять тикают часы. Шепчет батюшка что-то на ухо тихонько Ульяну.

– Что он шепнул?

– Чтобы я не ругался.

Почтенный, серьезный Ульян зачем-то ругается. Неужели нельзя без этого обойтись?

– Нельзя. Я за правду ругаюсь. Он страшный… Я гляжу на батюшку, думаю, что же в нем страшного? Ничего. Самый обыкновенный батюшка.

– Ты, Ульян, – начинает он беседу, – искатель истины; нашел ли церковь истинную?

– Нашел. А ты?

– Имею.

– А ведь едина церковь?

– Едина родьшая мя мать.

– А те все бесовские?

– Все от дьявола.

– Ты про свое?

– И ты про свое?

На минуту замолчали. Тикают часы на шляпе. Потом опять начинают. Кажется, не согласия в боге ищут они, а нащупывают друг друга, как бы лучше ударить. Приходят в голову не то шахматные турниры, не то петушиные бои.

– «Ты, Петра, – камень, – делает батюшка наконец решительный ход, – и на сем камне созижду церковь, и врата ада не одолеют ее». Церковь – дева чистая, Иисус Христос ее жених, а вы, еретики, пришли к вдове-блуднице, и так народились дети секты.

– Ульян Иванович, – шепчут староверы своему главарю, – дай ответ, ты нас ведешь, защищайся.

– Погоди, погоди! – кричит Ульян батюшке.

– Погожу, погожу, – соглашается он.

– Наши пастыри, – выступает вперед старовер с поднятою вверх рукой, – волки окаянные, сами с собою согласилися. Жертвенник на святом месте поставили. Но ты беги еретиков Вавилона, слышь, беги.

– Погоди, погоди!

– Не убоимся, не убоимся! – кричит за Ульяном вся толпа.

Шумят высокие сосны, кружком сошлись на холме. Под ним седые старики грудью легли на суковатые костыли, глядят вниз. Там на корточках плотно сомкнулись боевые староверы. И в самом кругу, на зеленой траве, мечется кто-то черный, длинноволосый.

Кричит:

– Едина церковь!

– Погоди, погоди, – отвечают ему. – В Черном море утонули ключи от церкви. Загрязнен зеленый вертоград. Пал Вавилон. Сходятся небесные круги.

– Погоди, погоди!

– Беги еретиков Вавилона.

– Погоди, погоди!

– Пал, пал Вавилон.

Меня заметили с другой горы, узнали приятели из Уренского края. Пришли за мной, тянут за рукав, шепчут: «К нам, на другую гору». Тут поморцы, спасовцы, нетовцы, всякие веры Уренского края. Где-то в лесных дебрях я внимательно выслушал их, и вот только за это одно рады мне одинаково все согласия.

Спускаемся вниз, к озеру. У подножья второй горы, дикой, не завоеванной православием, старушки продают Петров крест и лестовки – черные змейки с разноцветными треугольниками на концах. Я покупаю себе всякие: простые, ременные, шитые бисером, золотом, привешиваю все их к пуговицам и учусь молиться. Все смеются. «Вот без тебя, – говорят, – скушно было, а ты пришел, стало весело». Учат: если перебирать «бубенчики» на лестовке, как я, то в ад попадешь, а если правильно, то в рай. И не переставая нужно шептать: Исусе Христе, обрадованная Мария.

Весь увешанный лестовками, я поднимаюсь на крутой холм между рядами староверов. Здесь все чинно, благообразно, никто не смеет покурить или выплюнуть подсолнух на святую землю. Тихо у озера, слушают праведники слово божие. Едва слышно с другого холма: «Пал, пал Вавилон».

Чтец сидит на самом верху горы. Читает славянские строки, останавливается, объясняет по-своему, всегда заключая учительно: «Вот видишь».

– Вот видишь, – отвечает ему вся гора.

Два злых комара впились в лысину старика, налились его кровью, но он и не знает о них. Он весь поглощен чтением сказания о непокрытых сосудах.

«… Сидит бес смрадный, и смердный, и горестный. „Отчего ты не помоешься?“ – спрашивает его ангел. „Где же я помоюсь? – отвечает бес. – В озере нельзя, в реке нельзя, в болоте нельзя – все ангелы охраняют“. Плохо бы бесу было, но сатана научил его: „В сосудах, без молитвы оставленных, в непокрытых сосудах можно искупаться“».

– Вот видишь, – говорит чтец наверху горы.

– Вот видишь, – отвечают сначала возле него.

– Вот видишь, – бежит вниз по горе.

И все чинные и вдумчивые ряды навеки запоминают: покрывать нужно сосуды с молитвою, а то в них бес искупается.

Гора слушает. А в лесу, вдали от всех, отдельно собралась темная группа; там совершается перед иконой, привешенной к сосне, богослужение. Впереди всех, у самого дерева, у самого огонька, озаренная им, поет девушка. За ней все поют одногласно и мрачно, будто в древнехристианских катакомбах. И еще блестит огонек между соснами, и еще, и еще. Везде в лесу молятся поодиночке, по двое, семьями. Помолятся, погасят свечу и опять приходят к горе слушать чтение.

Читает старик неустанно. Из-за пазухи, из поярковой шляпы, даже из лаптей достает он все новые и новые славянские тетрадки и читает о поминовении родителей, о том, как Авраам переговаривался с грешником в аду и как этому грешнику из рая перекинули жердочку. Но где же грешнику перейти, – свалился в ад. И все это за то, что в свое время на земле не поминал родителей.

– Вот видишь, вот видишь, – гудит староверская гора. И, как глухие отдаленные выстрелы, долетает с православной горы: «Не убоимся, не убоимся».

Кто-то в лаптях, в лохмотьях, с котомкой садится возле меня, рекомендуется «учителем», рассказывает свою жизнь: кого-то «прохватил» в газетах, отставлен от должности, теперь торгует «дешевой толстовщиной» и гигиеной, любит споры на Светлом озере, стоит то за староверов, то за православных, когда как.

Рядом с учителем возле меня усаживается еще один привилегированный, с бледным лицом, красивой черной бородкой. Рекомендуется: путешественник. Был земледельцем, был фабричным, был приказчиком. Потом впал в малодушие, И еще хуже: заразился разными ересями и даже изучал английский язык. После сего пожелал испытать жизнь путешественника и вот уже восьмой год идет.

Пришел лысый чистый старичок, спросил, не знаю ли я дворника Ивана Карповича в Петербурге.

– Не знаю, – ответил я.

– Жаль, – сказал старичок, – человек он очень хороший.

И сел рядом с учителем и путешественником. Еще и еще приходят разные люди, садятся вокруг нас на траве, между сосен. От нас наверху холма, как из центра, должна начаться беседа.

– Вот сны, – сказал путешественник при общем молчании. – Можно ли снам верить?

– Какие сны, – ответил чистый старичок. – Ежели видение Даниила, то как ему не верить.

– То видение, а то сон, – поправил учитель. – Видению можно верить, а сну нельзя. Я уже года два снов не вижу.

– Снов не видит! – бежит по горе. – А еще учителем был.

Идут разговоры про сны. Что значит, когда курица-вещунья запоет? Не петух, а курица. Вот диво-то. К чему это? Или когда собака во сне завоет?

– Крещеные, – кричит чистый старичок, – видел я страшный сон: среди ровного места во прекрасной пустыне лежит шабала…

– Ша-ба-ла!

– В чистом поле лежит шабала, лоб гол.

– Лоб гол.

– Что сей сон значит?

– Значит это: привиделся тебе жрец мерзких идолов, неверный поп, и что смялся ты в вере.

– Правильно. В вере я маленечко смялся. Поп у нас опился, почернел и помер. И другой тоже в поле замерз. А я смялся: грешки есть. Как, думаю, совесть очистить? Нельзя ли самому на себя эпитемью наложить, чтобы без попа?

– Без священства нельзя, – ответил учитель, собирая лоб в гармонику. – Священство – таинство, как же без таинства?