Однажды Аргентина - Андрес Неуман
Как-то утром, за несколько минут до исполнения государственного гимна, директор нерешительно подошел ко мне. Пристально изучив взглядом мои халат и ботинки, он объяснил, что знамёнщик заболел. Я напомнил ему про моего друга Паса, запасного знамёнщика. Директор с суровым видом сообщил, что тот тоже болен. Тоже? Черт подери, не могут же все желания сбыться одновременно.
Давай, Неуман, вперед! приказал директор. Я подчинился. Под насмешливыми взглядами одноклассников прошел к флагу. Он стоял там, в глубине двора: небесно-голубой с белым «майским солнцем»[23]. Я боялся, что не смогу поднять его, как Пас, умудрявшийся вскидывать флаг так, что движение совпадало с финальными аккордами гимна. Стоя у подножия флагштока, я смотрел на спущенный флаг, с близкого расстояния казавшийся унылым и сдувшимся, как пластиковый пакет.
После торжественного вступления на фортепиано зазвучал гимн: «Слушайте, смертные, священный клич»[24]. Я почувствовал, что меня вот-вот стошнит от страха. Все зачесалось. Кровь отхлынула от лица. Думайте о Родине, Неуман, зашептал директор у меня за спиной. Я кивнул и потянул за веревку.
16
С раннего детства, сколько себя помню, я четко осознавал зло. Или, иными словами, знал, как легко остаться безнаказанным. Мне казалось, сумасшедшая жажда безответственного зла где-то совсем рядом и в любой момент может овладеть мной. Часто меня одолевало еще одно осознание: осознание смерти. Если от смерти нет спасения, какой тогда смысл в добре? Смерть я представлял в виде черепа посреди пустыни, в окружении кактусов, как в мультиках. Череп был моим собственным, голым, легко узнаваемым. Но там, за пределами пустыни, неизменно горели огни поселений, жизнь текла, как прежде, и не умолкал гомон человеческих голосов. В это мгновение картинка размывалась, голова у меня начинала кружиться, в легкие прекращал поступать воздух, и тогда я отчетливо, с ужасом замечал, что не могу подобрать слов. Может, из той бессловесной пустоты и родится зло.
Иногда я специально совершал какую-нибудь мелкую пакость, просто из любопытства, что произойдет дальше. Но дальше ничего не происходило. А как же наказание? И где обещанный глас совести? Почти все ребята из моей школы принадлежали к Римской апостольской католической церкви, и им достался запас длинных молитв, с помощью которых можно было попросить прощения, милости или заступничества. Мне же покаяние стоило огромных усилий. А если и удавалось, я не обнаруживал никакой высшей сущности, чтобы перед ней свидетельствовать о покаянии. Лишь свою собственную тень. Как любил приговаривать дедушка Хасинто, каждый должен уметь остаться наедине со своей совестью. В восемь или десять лет столь благословенное одиночество меня ошеломляло.
Вместе с моим другом и соседом Рамосом я основал недолговечный «Клуб похитителей „матчбоксов“». Однажды, по пути из школы домой, я посвятил его во все тонкости операций, которые сам с успехом провернул, и предложил стать моим подельником. Наша цель заключалась в том, чтобы собрать полную или хотя бы большую коллекцию машинок «матчбокс». У нас дома было предостаточно игрушек, а бабушка Дорита вместе с двумя подругами только-только открыла магазин развивающих игр под названием «Светлячок», но именно металлический блеск и идеальная подвеска «матчбоксов» лишали меня сна.
К тому времени я успел завладеть такси, патрульным «мерседесом», парочкой гангстерских автомобилей и синим «шевроле». Их обладатели никак не могли заподозрить меня в краже. Стратегия состояла в том, чтобы дождаться кутерьмы, возникавшей под конец гонок, которые мы на переменах устраивали в патио. Обычно во время напряженного финиша все принимались спорить, кто выиграл, и надо было самому затеять спор, чтобы все участники хорошо тебя запомнили. Потом, распалив остальных, мы, члены клуба похитителей, должны были бы отделиться от толпы и тайком подкрасться к драгоценным машинкам «матчбокс», оставшимся валяться без надзора.
Когда в своих разъяснениях я дошел до этого момента, Рамос возразил, что запросто может получиться, что кто-нибудь из наших товарищей отвлечется от спора и застукает нас. Я ответил, что просчитал такую возможность и что хороший похититель «матчбоксов», подобравшись к чужим машинкам, должен на всякий случай сделать вид, что хочет взять свою. А потом нужно ловко орудовать руками и внимательно смотреть по сторонам. При малейшем риске оказаться в чьем-нибудь поле зрения рука должна переметнуться от чужой машинки к своей. Если же все пойдет по плану, как только чужой «матчбокс» окажется у нас, нужно немедленно спрятать его в штаны или даже в трусы; только не в карманы школьного халата, иначе будет слишком заметно. Но самое главное, Рамос, шепотом подытожил я, ты должен оставить свою машинку рядом с другими машинками, понял? В общем, на последнем этапе ограбления нужно было оставить «матчбокс» на дорожке и вернуться к группе, а когда споры утихнут, потянуться за своим «матчбоксом» и хором со всеми возмущаться исчезновению чьей-то машинки.
Эта операция, разумеется, таила в себе и другие опасности. Достаточно было хоть раз попасться, и тогда всему плану кранты. Но именно поэтому, объяснил я Рамосу, мне нужен партнер. С подельником куда надежнее: он может заслонить тебя в момент кражи или подогреть драку в решающий момент. Или, например, окажись какая-нибудь из желаемых машинок похожа на наши, один из нас мог бы схватить машинку соратника, притворившись, что ошибся, помогая тем самым другому добиться намеченной цели. В таком случае, застань нас кто на месте преступления, оправдание бы нашлось. В паре работать было бы намного проще, а коллекция получилась бы намного богаче. Рамос внимал мне со смесью восторга и осуждения. Желая выглядеть хорошим мальчиком, он немного поупрямился, прежде чем согласиться.
В школе, как и за ее пределами, кражи случались нередко. Особо зорко приходилось следить за деньгами, футбольными мячами и часами. Когда у меня что-либо крали, я крал с процентами. Но моими жертвами становились не только потенциальные воры или одноклассники, которых я недолюбливал. Не раз я крал у собственных друзей. Мы шли домой, вместе полдничали, я ждал, когда они отвлекутся, и моя рука уж тут как тут. Где же мой горемычный друг мог потерять свою игрушку? С ангельски невинным видом я пожимал плечами. Клептоманские привычки продержались у меня пару лет, но мучился я еще долго. Почему я оказался способен причинить зло своим друзьям? И как только они этого не замечали и продолжали меня любить? Может, благородство — дело столь же одинокое и тайное, как и подлость?
«Клуб похитителей „матчбоксов“» процветал недолго. Рохля Рамос
