Глумовы - Федор Михайлович Решетников

class="p1">– Еще сто лет проживет. Не всем же гореть. А важно, брат, горело, что и подступиться было трудно. Известно, строенье старое, сухое, дотронись – так пыль одна. Мы было думали: ну, прощай, фабрика! да хорошо, что ветер-то с озера на гору дул, да и сам знаешь, у нас машины первый сорт, не дали. И так дома четыре разрушили понапрасну.

– От чего загорелось-то? – спросил Глумов.

– А Бог ево знает. Болтают, от сажи будто, да вздор… Болтают еще, что Варвару твою видели во дворе Платоновой; а она говорит, что ее овечку заперли во дворе Платоновой. Не разберешь.

– Где же сестра-то?

– Она теперь на Петровском руднике стряпухой. Болтают, с Подосеновым. А Бездониха от испугу померла… Только мать твою перетащили к Вавиле Фомину.

На другой день Корчагина и Глумова выпустили из полиции; Корчагин помирился с Глумовым, но все-таки, говоря с ним, глядел в сторону.

– Ты, Корчагин, коли там что плохо, приходи ко мне, не откажу, – говорил на прощанье Глумов.

– Не откажу! Эка свинья!.. Вот что значит быть в беде: этот скот вчера обругал меня, денег спросил, а сегодня уж поддразнивает… Ты узнай наперед: буду ли я еще тебе, подлецу, кланяться. Еще тебя-то пустит ли женушка! – И при этом Корчагин расхохотался.

Горе Корчагина было велико. Положим, что дом строил не он, а его отец, но он к этому дому так привык, что ни за что бы не вышел из него, и хотя он находил, что он построен на старинный манер, но не тревожил его старых стен, потому что новый дом строить не для чего, да и тогда все старики заговорили бы, что Корчагин богач. Но и это, положим, ничего, а вот где теперь жить?

Еще не доходя сажен пятьдесят до пепелища, он увидел, что вся фабричная улица налево загромождена досками и бревнами. Но этому старью, отчасти уже прогнившему насквозь, можно было заключить, что дома в этом порядке построены очень давно. В двух местах двое рабочих складывают бревна, вытаскивают из досок гвозди. Они спорят.

– Нет, Пантелеев, эта доска моя.

– Ну, коли твоя, так хватай, черт те дери!

– Ты не ругайся: ты и так двумя лишними бревнами завладел.

– А ты-то, ты-то целую стену стаскал во двор. Не помнят что ли, что на одном бревне картинка от конфет была приклеена.

– Здорово, братцы! – сказал Корчагин.

– Ты што, убежал, что ли, из острога-то? Острожная сука!

– Выпустили…

– Рассказывай сказки-то. Вот по твоей милости до чего мы дожили!

– Разве я виноват?

– Вся ваша порода такая.

Корчагин пошел к своему месту.

– Куда? – закричал на него один из рабочих.

– На свое место.

– Я тебе покажу свое место! После экова дела оно наше. Спроси свою-то сестрицу, зачем она Платоновский дом зажгла?

– Кто видел?

– У! чуча… острожная сука-а!

Осмотрел Корчагин пожарище: обгорелые столбы торчат, да печи целы, грядны обгорели, посерели и сделались тверды, как камень. Перебрал он угли в ямах, ничего нет; даже обгорелых инструментов нет.

Зашел Корчагин с горя в кабак, выпил осьмушку в долг и стал думать, что ему делать теперь. Придумал он справиться хорошенько насчет дома Игнатия Глумова; но там приняли его сухо, и он не добился никакого толку. Оставалось хлопотать у начальства. Пошел он к приказчику.

– Скажи, пожалуйста, каким образом ты вхож к Бакину? – спросил Корчагина приказчик.

Этот вопрос озадачил Корчагина. В самом деле: быть в комнатах Бакина такому ничтожному человеку, как Корчагин, много значило, и заводоуправление думало, что он, т. е. Корчагин, имеет какие-нибудь вредные дела против заводоуправления.

– Видите ли, Финоген Степанович, я знаком в городе с мастером Подкорытовым, а он вхож к Бакину. В это время, как я приехал к Подкорытову, Подкорытов был нездоров и послал меня с запиской за деньгами к управляющему Бакина. Управляющий сказал мне, что Бакин ему не говорил о деньгах; Подкорытов написал письмо к самому Бакину.

– Не врешь, так правда… Мы это узнаем. А о каких ты деньгах, будто украденных у тебя в полиции, говорил поверенному?

– Я с Бакина ничего не получил за то, что я высидел в остроге. Вот поэтому я и хочу с квартальных взыскать двести рублей… Сами посудите: дома нет, инструментов нет, у Глумова лошадь с долгушкой украли. Он на меня сердится.

– Ты должен с Бакина просить, а не с полиции, тем более что у тебя не было денег… Да! Тимошка Глумов показывал на допросах, что ты возил золото Бакину и он купил у тебя на двести рублей; а как ты раз застал его с девкой, то он испугался и дал тебе пощечину. Ты думаешь, я ничего не знаю? Ну-ко, что ты скажешь на это?

– Вы уж на этот счет пытайте самого Глумова, потому что он это сказал со злости. Он вчера еще просил у меня прощения.

– А если я велю тебя пытать? Если я тебя турну в максимовские рудники пешком и велю тебя назначить в самые тяжелые работы?! Мало этого, велю тебя, не принимая во внимание никакие твои оговорки, наказывать каждый день полегоньку, перед обедом, этак по десяточку?! Что ты на это скажешь? – И приказчик скрестил на груди руки.

– Воля ваша. Ведь двух смертей не будет, а одной не миновать.

– Нет, я тебе покажу де-ся-ять смер-тей!!

Минут пять приказчик ходил молча по комнате, покуривая сигару.

– Ишь, выдумали возить золото в город!.. Вы забыли, что у вас есть приказчик… нет, чтобы подарить! – проговорил он медленно.

– Все это показывал Глумов со злости. Ведь известно всем, что он дурачок.

Приказчик проходил из угла в угол, молча, с полчаса.

– Вот што, Корчагин: можешь ты достать мне золота? – спросил он вдруг.

– Не знаю.

– А чужим знаешь! – крикнул приказчик. – Я требую, и баста!

– Похлопочу, пожалуй.

– Не пожалуй, а чтобы через две недели было хоть с фунт.

Корчагину нельзя было отказываться: отказаться – значит навлечь на себя тяжкое наказание приказчика. Приказчик опять походил с четверть часа и вдруг спросил Корчагина:

– Так ты точно видел у Бакина девку?

– Молодая, красивая… прелесть, – сказал Корчагин, ударяя в слабую струну приказчика.

– Врешь? – сказал весело приказчик.

– Волоса и платье это… просто картина!

– Ах, будь он проклят!! Поди, никто не видит.

– Кроме жены повара, Марьи, что часы украла, никто не видит; а знать-то, я думаю, знают.

– Удивительная вещь! из торгашей какие тузы сделались. А ты корпишь, корпишь, – только неприятности одни.

Приказчик замолчал.

– Афиноген Степаныч? – сказал вдруг Корчагин.

Приказчик был занят чем-то. Он не отвечал минут пять. Остановившись у одного стола