Глумовы - Федор Михайлович Решетников

поскорее куда-нибудь: вот рабочие тоже по ночам убегают и не разыскиваются. Ноги то вязнут в снегу, то он спотыкается о что-то и падает. Наконец – дорога; он повернул налево, стало легче. Ноги давно устали, наконец, заболели кости, потом не может ступать на подошвы. Сел он и стал есть, думая, что он нехорошо сделал, что убежал. Что скажут товарищи, которые наравне с ним работают и не бегают? Задумался он над этим, и стыдно ему сделалось. Драть станут, больно выстегают; товарищи сердиться будут. Встал он, хотел идти назад, но ноги перестали служить, свалился он на снег и не может встать, а уже светать начинает.

Вдруг он от боли просыпается. Перед ним на двух лошадях верхом сидят лесные объездчики.

– Вставай, околеешь! – сказал один из них и слез с лошади.

Илья встал.

– Чей ты?

– Я с рудника.

– А! Беглец!!

– Пусти его; плевать!

– Ишь ты! три целковых за него выдадут.

– Дядюшка, отпусти, – заплакал Глумов.

– Не разговаривай!

– Я сам уйду.

Лесные объездчики, сказав: «Плевать, наш ведь он», уехали.

Еще стыднее сделалось Илье Игнатьевичу; на рудник он идти боится, а делать нечего.

Пришел Глумов на рудник. Рабочие обругали его дураком за то, что он пришел назад; ребята прозвали его вором и беглецом. Пошел он в избушку к нарядчику. Нарядчик еще не знал об его бегстве.

– Прости меня, Максим Пантелеич, – сказал Глумов, поклонившись ему в ноги.

– Што, украл?

– Я, Максим Пантелеич, больно нездоров; леший меня взял: побег ночью…

– Ах ты, мерзавец, да я тебя вздую!

– Прости! не буду…

– Ну ступай; где робишь?

– В шахте.

– Ступай к конной машине! Позови Сеньку Безрылова.

Рабочие удивились милосердию нарядчика, который любил, чтобы тотчас после проступка у него слезно просили прощения. Только благодаря этому Глумов отделался так дешево.

XVIII

Возвращаясь к истории таракановского завода и к печальной судьбе Прасковьи Игнатьевны, я напомню читателю, что он расстался с моей бедной и темной героиней в холодном и всеми покинутом доме Глумовых, у мертвого тела ее матери и у могилы ее мужа. «Все прахом пошло!» – думала Прасковья Игнатьевна, заливаясь слезами. Но чем больше она думала о своем прошлом, тем неотвязчивее представлялся ей пьяный, избитый или лежащий в гробу с страшно изменившимся лицом муж. Сердце ее обливалось кровью: она старалась ни о чем не думать, но Курносов как тут – как только она закроет глаза; откроет глаза, ей как будто слышатся слова пьяного мужа: «Не тужи, Паруша! обещали». – «Черную немочь!» – скажет с сердцем и шепотом Прасковья Игнатьевна и опять задумается о прошлом. «И что это за жизнь была! и дернуло же меня выйти за приказного. Правда, хорошо было подчас, больно хорошо»… и опять обливалось сердце кровью, и она думала о настоящем. «Что мне тут делать, где голову преклонить?» – размышляла Прасковья Игнатьевна и стала серьезно раздумывать о переселении в город.

Рассказы о городской жизни подбивали ее еще больше переселиться из таракановскаго завода. «Не даром же Танька Крыжанова ушла в город еще до моей свадьбы и не возвращается домой, а вон еще слепой матери к Пасхе три целковых послала; не даром вон и Кудряшова двоих девок к себе выписала». И Прасковья Игнатьевна стала засыпать и просыпаться с одной мыслью – о поездке в город. «Там меня никто не будет грызть».

На другой день она спросила дядю:

– Ты скоро в город-то поедешь?

– Да к Егорьеву дню надо бы. А что?

– Ты меня свезешь?

Тимофей Петрович захохотал.

– Чему ты смеешься? Эка невидаль какая! Не держать же нам ее, – сказала тетка, видимо тяготившаяся Прасковьей Игнатьевной, которая в последнее время жила у родных.

Вечером Дарья Викентьевна стала отговаривать Прасковью Игнатьевну, чтобы она не ехала, что в городе она наплачется и будет каяться, что ушла из завода, но Прасковья Игнатьевна и слушать не хотела.

Стала она собираться в дорогу. Братья, по-видимому, скучали, Дарья Викентьевна пуще прежнего злилась, но Прасковья Игнатьевна стояла на своем, уже четыре раза ходила в главную контору за получением билета на жительство вне завода, даже продала одежонку Петра Саввича за два рубля и эти деньги дала столоначальнику. Посоветовали сходить к приказчику. Пришла, пожаловалась на главную контору.

– Я, душа моя, главной конторой не наведываю и в ее дела не имею права вмешиваться… А тебе что за фантазия пришла идти в город?

– Хочу.

Постоявши немного и посмотревши на Прасковью Игнатьевну несколько минут, приказчик вдруг сказал:

– Иди за мной.

Ни жива ни мертва пошла молодая женщина за приказчиком. Приказчик вошел в гостиную и сел в кресло.

Прасковья Игнатьевна остановилась в дверях.

– Ты женщина красивая. Хочешь, я тебя к себе пристрою?

– Покорно благодарю, Афиноген Степаныч.

– Нет, однако. Ты будешь жить барыней, дела тебе будет немного. Чай, Курносов-то шиш тебе оставил?

– Нет, уж вы увольте меня… в город хочу.

– Как знаешь. А знаешь, что я могу тебя и не отпустить и не отпущу, коли захочу, единственно из-за твоего каприза. Вечером я пошлю за тобой лошадь с кучером.

– Афиноген Степаныч…

– Я, тебя же жалеючи, говорю это, потому что в городе вашего брата, как бесприютных собак… А я человек вдовый. Знаю я, что ты женщина честная; знаю и то, что ты не солоно хлебала замужем. А я могу тебя озолотить.

Прасковья Игнатьевна плакала.

Вдруг лакей приносит приказчику бумагу. Прочитавши бумагу, приказчик побледнел, но немного оправился.

– Так вечером, Прасковья Игнатьевна, я за тобой пришлю. Отговариваться нечего.

Прасковью Игнатьевну бросило в пот от такого предложения. Она всю дорогу плакала, так что все, кто попадался ей на встречу, с удивлением спрашивали ее, что с ней, но она ничего не могла ответить и ушла к Корчагину.

– Василий Васильич! спаси ты меня! – проговорила она, поклонившись ему в ноги, и рассказала все, что говорил ей приказчик.

– Не нужно было тебе к приказчику ходить. Уж он известен этим… Ты бы ко мне раньше пришла, я бы устроил это дело.

Прасковья Игнатьевна осталась у Корчагина.

Между тем вдруг по заводу пронеслась весть о приезде ревизора, – весть, взволновавшая все таракановское население. Казаки или полицейские служители то и дело переходили из дома в дом и звали свободных от работ рабочих к главной конторе и грозили тем, что если кто не придет, того завтра же пошлют на работы за полтораста верст. Рабочие идут нехотя, ругаются. Они не знают, зачем их зовут к конторе, – да и подобные сходки случались в заводе нередко.

Перед конторой –