Смерть мастера Лоренцо Барди и другие рассказы - Лео Перуц

этого случая видели с трудом ковыляющим на костылях по двору казармы.

Казарма была расположена на возвышенности в той части Градчины, что в память о давно минувшем событии, вошедшем в местную летопись, называлась Погоржелец, то есть пожарище. Вокруг казармы стояли домики, в которых жило гражданское население, обеспечивавшее различные нужды военных: женщины, сдававшие комнаты офицерам и одногодичникам; портной, шивший «старослужащим» унтерофицерам форму из более добротной материи; жид-спекулянт, скупавший у солдат их продовольственные пайки, чтобы поставлять их в мелкие гостиницы; мясник, у которого солдаты покупали вырезку и фарш по четыре крейцера за порцию, и бутерброды со свиным салом по два крейцера за штуку, так как в казармах им давали на ужин только черный кофе.

Гостиница «У картечи» располагалась ниже, на улице Неруды[3]. Она слыла одной из местных достопримечательностей, поскольку в коньке ее крыши до сих пор торчали пушечные ядра, застрявшие там во время осады Праги войсками Фридриха. Из окон заднего фасада старого здания открывался мирный и безмятежный вид на долину между Градчиной и Лаврентиевой горой со сверкающими белизной и утопающими в зелени домишками, относившимися к Страховерскому монастырю, и далее на башни и крыши главного города. В течение дня гостиница «У картечи» казалась будто вымершей. На освещенной солнцем каменной лестнице перед входом нежились кошки, из кухни доносился звон посуды, и под деревянными скамьями обеденного зала с важным видом разгуливали куры. Зато с приходом вечера здесь становилось шумно. Из всех близлежащих казарм сюда стекались солдаты со своими подружками; они пили пиво и шнапс, играли, несмотря на запрет, в азартные игры, шумели, кричали, спорили о политике и пели запрещенные песни: в том числе песню революционного сорок восьмого «Покойся, Гавличек[4], в своей могиле!», гимн о Белогорской битве[5], частушку «Как из самой из Германи получили мы письмо» и самую истовую из всех, боевую песнь «Россия с нами.»

У младших офицеров был свой отдельный длинный стол, а у нас, одногодичников, – отдельная комната, но и туда нередко проникал людской поток, и девушки находили пристанище за нашим столом после ссор со своими любимыми; в таких случаях поднимался невообразимый шум и гам, состоящий из солдатской брани, женского визга, звона отмыкаемых штыков, пока не появлялся дежурный наряд из ближайшей казармы и не восстанавливал порядок и тишину, уведя самых громких крикунов от веселья и танцев в темноту гауптвахты.

Вот такой была гостиница «У картечи», где я познакомился с фельдфебелем Хвастеком, служившим в то время в третьем батальоне. Это был красивый, высокий и статный мужчина, и я втайне восхищался им, когда он во время торжественных маршей выступал впереди с полковым знаменем. Подобно самой гостинице, в течение дня он был угрюмым и замкнутым, молча неся свою службу, зато по вечерам в «Картечи» начиналась его настоящая жизнь. Из всех кутил он был самым прожженным, и из вечера в вечер я видел его сидящим с Фридой Гошек за маленьким столиком у эстрады. Впрочем, там он оставался недолго. После первой кружки пива уже ничто не могло удержать его в обществе Фриды Гошек. Там, где стояли шум, гам и смех, где его окружали красные, разгоряченные физиономии собутыльников, – там он был как дома, там он чувствовал себя в своей стихии. Сперва за столиком в нише, где артиллеристы играли в «лужайку». Он ставил пару гульденов на первую попавшуюся карту – не в расчете на выигрыш, а, так сказать, за компанию. Независимо от исхода игры, которого ему никогда не хватало терпения дождаться, он подсаживался за столик к старому ворчливому оружейнику Ковацу, тайком отпивал пиво из его кружки, а потом исчезал среди музыкантов. Возвращался, держа в руке скрипку музыканта Котрмелеца, вскакивал на стул и принимался пиликать на ней, не обращая внимания на старого Котрмелеца, когда тот, чертыхаясь, спрыгивал с эстрады и начинал дергать его за полу мундира. Затем он швырял скрипку на стол, хватал Фриду Гошек за руку и начинал кружиться с ней между столами и стульями в темпе галопа, ловко обходя кельнера, с трудом удерживавшего в равновесии дюжину кружек пива, пока девушка – утомленная и запыхавшаяся, но с блаженной улыбкой на устах – не опускалась на стул. В отличие от нее, он не знал усталости и уже в следующее мгновение стоял у стола фельдъегерей, показывая свои фокусы: накрывал монету тарелкой, после чего монета бесследно исчезала, или доставал из кармана остолбеневшего рекрута полдюжины вилок, а то и целую портупею. Вволю натешившись всем этим, он затягивал походную песню или уличные куплеты, и остальные дружно подхватывали.

Песни бывали разные – как грустные, так и веселые. С тех пор прошло двенадцать лет, но я по сей день храню в памяти все эти чешские песни и те мелодии, на которые их распевали солдаты в темпе марша. Среди них была одна грустная песня об унесенной потоком мельнице, и звучала она так:

«Не молоть мне больше, не молоть мне больше.

Мельницу потоком унесло.

Разом смыло все колеса,

Все лопатки, все лотки.

Не молоть мне больше, ох, не молоть мне больше.

Мельницу потоком унесло.»

А затем в ней шли такие слова:

«Вспомни, моя люба, вспомни, моя люба,

Как мы были счастливы с тобой…»

На этом месте Фрида Гошек всегда начинала плакать. Она тихонько всхлипывала, сама толком не зная, почему. Помню еще одну песню шестьдесят шестого года о солдате, лежащем в госпитале. Она начиналась так:

«У правой ноги половину снесло,

От левой культяшка осталась.

Приди, моя люба, приди-посмотри,

Что со мною война натворила.»

Но фельдфебель знал и веселые песни. Например, частушку времен русско-японской войны, рожденную русофильским сердцем чешского солдата:

«Из Порт-Артура

Едет фура.

На ней сидит фельдмаршал Канимура.»

И вся веселая компания нестройным хором подхватывала припев:

«Он сидит, чаи гоняет,

Кофе и какао пьет.

Он сидит, чаи гоняет,

Дузит кофе с коньяком.»

Но больше всего Хвастек любил песню о рекруте, не отдавшем честь своему фельдфебелю:

«В выходной я шел по парку

И смолил свою цигарку.

Глядь – а за моей девицей

Сам фельдфебель волочится.

Не отдам ему я чести,

Нет – и