Смерть мастера Лоренцо Барди и другие рассказы - Лео Перуц

мое внимание (для этого он сжал руки в кулаки и затряс ими, как если бы он держал в них поводья и правил упряжкой) на то, какими красивыми, сильными и горячими были кони – чистокровные андалузцы. Затем он стрельнул глазами влево и подмигнул мне. Я повернул голову. Два рослых испанских офицера шли по бульвару медленным шагом, и мой испанский друг сообщил мне, что сейчас ему придется отдать им честь и что он считает эту церемонию совершенно излишней. По профессии он проектировщик зданий, сообщил он мне, набросав на воображаемой чертежной доске несколько эскизов, а затем показав руками в воздухе различные архитектурные элементы: порталы, ряды окон, лестницы и коньки крыш. Хорошая профессия, пояснил он, приносит неплохой заработок.

Девица с книгой в руке присела возле нас. Немой солдат обратил мое внимание на то, какая она молодая и хорошенькая, и посоветовал мне приударить за ней. Мне непременно повезет, в этом можно не сомневаться, уверил он меня. Сам он взял на себя роль посредника и, повернувшись к девице, принялся убеждать ее в том, что я без ума от нее. Я богач, иностранец, прибыл сюда издалека, хочу взять ее с собой на родину, мы поедем на поезде. Девушка зарделась, улыбнулась и принялась листать свою книгу. Он показал на свои плечи – на те места, где испанские офицеры носят знаки различия, – затем молодцевато покрутил свои несуществующие усы и тем самым дал мне понять, что у юной дамы уже есть ухажер, молодой, блестящий офицер, и что она, к сожалению, более не свободна. Чтобы утешить меня, он подул в горсть и пренебрежительно махнул рукой. Это означало: не расстраивайся, она не стоит твоих усилий, в городе полным-полно куда более симпатичных девушек.

Мы полностью понимали друг друга, мы обсуждали самые разнообразные темы. За все время путешествия по этой чужеязычной стране я еще никого не понимал так хорошо, как этого молодого инвалида.

Трамвай все не шел, но мне было некуда торопиться. Он достал из сумки бананы и предложил мне угощаться. Я могу брать не стесняясь, добавил он, у него их достаточно. Мы обменялись сигаретами и закурили. И тут появилась эта телега.

Она была нагружена бочками и с грохотом катилась по мостовой. Когда она поравнялась с нашей скамейкой, одна из двух лошадей рухнула на землю. Она попыталась подняться, снова упала и не могла сдвинуться с места.

Изрыгая проклятия, возница соскочил с телеги и принялся в ярости колотить несчастное животное кнутовищем.

Солдат вскочил на ноги. Он побагровел и затрясся от гнева. Сигарета выпала у него изо рта. Он пытался что-то кричать, но из его уст выходило только глухое клокотание.

Он повернулся ко мне. Он пытался говорить, объяснять, жаловаться, но его красноречивые руки впервые отказались ему служить, и он стоял передо мной, беспомощный, безгласный и безутешный.

Страшная и незабываемая минута! Впервые в жизни я стал свидетелем того, как в порыве гнева, жалости и возмущения немой потерял дар речи.

Гостиница «У картечи»

Фельдфебель Хвастек, чью историю я собираюсь рассказать, застрелился из табельной винтовки следующим способом: привязав к спусковому крючку шнурок и обмотав другой его конец вокруг железных прутьев койки, он приставил дуло к груди и потянул винтовку на себя. Прогрохотал выстрел, и пуля пробила ему грудную клетку. Несмотря на чудовищную рану, фельдфебель не потерял сознание. У него даже хватило сил, чтобы добежать до столовой, где он упал в объятия двух ефрейторов, которые сидели и пили пиво. Они бережно положили его на пол и расстегнули ему гимнастерку. Он уже был не в состоянии говорить и только хрипел и корчился от боли. Ошеломленные ефрейторы не знали, чем ему помочь. По причине воскресного дня в казарме не было врачей. И пока один из растерянных приятелей вопил истошным голосом: «Дежурный! Дежурный!», другой, повинуясь некоему необъяснимому порыву, взял кружку пива и попытался напоить умирающего. «Выпей, Хвастек! – уговаривал он фельдфебеля. – Выпей, и тебе полегчает!»

Что касается пули, то, не ограничившись содеянным, она произвела еще целый ряд разрушений и опустошений по собственной инициативе. Для начала она пересекла комнату и насквозь пробила портрет кайзера и стену, на которой он висел. Затем она устремилась в общую спальню барака, где раздробила колено рекруту-русину Грушке Михалю из Тремблово, так что он взвыл, выпрыгнул из постели и снова рухнул на нее. На столе лежал подготовленный к походу ранец: пуля продырявила его насквозь и, оставив без внимания банку с тушенкой и две банки «Кофе сгущеного стоимостью 46 крон», разодрала в клочья полотняный мешочек с «кулинарным набором», включавшим в себя соль, перец, сало и уксус. Затем она пронеслась над двором, упиваясь чувством собственной силы и свободы и весело посвистывая, словно девушка-подросток, что, беззаботно щебеча, перебегает улочку. Пролетев над самой головой лейтенанта Хайека, казарменного инспектора, который только что забавы ради выстроил на плацу арестантов в летней форме, пуля ворвалась через открытое окно в большое здание казармы, где разнесла в щепки приклады двух висевших в коридоре винтовок. После этого она, наконец-то, начала уставать и, собрав последние силы, влетела через тонкую перегородку в комнату юнкеров Закса и Витхальма. Там она и осталась, непостижимым образом застряв в стоявшем на столе массивном будильнике. Никто не вспоминал о ней до тех пор, пока много недель спустя часовщик не обнаружил ее внутри корпуса, где после всех причиненных ею бед она мирно отдыхала среди шестеренок и пружин, препятствуя работе часового механизма.

Все это, впрочем, не относится к самой истории, и я описываю здесь полет пули единственно потому, что тогда – задолго до войны – нас всех охватил неподдельный ужас перед силой оружия, которое мы ежедневно держали в руках, не задумываясь, подобно тому, как писарь держит перо, а фермер – курительную трубку. Перед ненасытностью этих кусочков свинца, которые даже после того, как дело сделано, продолжают свой зловещий полет, мчатся, куда хотят, сея горе и разрушение и подло нападая на мирно спящих. Я рассказываю об этом еще и потому, что иногда, когда я мысленно возвращаюсь к той давней истории, у меня возникает ощущение, будто бедный фельдфебель Хвастек расстался с жизнью вовсе не по своей воле. Что его убила как раз одна из таких блуждающих пуль, летевшая без какой-либо определенной цели и сразившая его мимоходом, далеко от того места, где был сделан выстрел, – его и Грушку Михаля из Восточной Галиции, которого мы еще долгое время после