Я догоню вас на небесах - Радий Петрович Погодин

– В море ты плывешь себе и плывешь. А на волоке? Часть грузов, а то и весь груз перегружается на волокуши, лодьи ставят на валки и тянут до другой реки. На следующем волоке то же самое. А разбойники так и лезут. Зевать некогда. Идут под звон мечей. Подходит караван к днепровским порогам. Как ты себе это представляешь? Один кандидат наук мне сказал: «Да, конечно, на порогах должна была быть лоцманская служба». Представляешь – лоцманская! Невозможно пройти пороги на больших груженых лодьях. Да и не надо. И как на любом волоке, лодьи разгружались и под защитой вооруженного отряда медленно на волах двигались по берегу. Грабить на пороги приходили даже Рыжие Даны. Содержать перевоз-волок способен был только князь или крупный воевода… А вот другой перевоз – соляной. Соль везли из Таврии. Соль тоже сопровождали вооруженные отряды. На реках соль перегружали в лодки. В лодках же перевозили и телеги, и волов. Каждая переправа представляла опасное военное предприятие. Соль – золото. И третий перевоз – рабы.

– Ты хочешь сказать, полянский князь… – Лидия Павловна поперхнулась от возмущения, – был работорговцем?

– Я же тебе объяснил – у полян князей не было. Иначе зачем мы так судорожно пытаемся ославянить варяжских воевод Аскольда и Дира? Были они варягами, варягами и останутся. Такие заросшие бородами. Хари. И Кий был харя…

Лидия Павловна заплакала. Она даже села.

– Почему ты так много говоришь?..

Леонтий отодвинулся от нее, вытянулся, руки по швам вытянул, как бы обезличиваясь, как бы уходя.

– Кто я без моих разговоров? Никто. Рядовой инженер без права на собственное мнение. Делатель фильтров, которые занимают тридцатое место в мире. Без моих разговоров я даже меньше, чем никто, – я нечто стыдное…

– А ты меня люби, – прошептала вдруг Лидия Павловна. – Ты меня люби – так и спасемся…

Салат с кальмарами

Жена Скачкова уехала в санаторий на Черное море. Скачков тут же подтвердил ее тезис: мужик – дурак, а если постарается – идиот. Он купил книгу за двести десять.

Спрашивается: нужна ему книга за двести десять, если зарплата у него двести пять?

Скачков взглядом очистил кухню, как очищают луковку: эмаль, никель, стекло. Снял с полки старинную супницу. При царизме в ней подавали фруктовые супы – сейчас в ее сиренево-фаянсовой утробе лежала сушка. Одна. В холодильнике, зарывшись в снег, ржавела банка кальмаров. И банка майонеза. И все.

Скачков съел сушку с майонезом.

Мысли в его голове возникали, как образы, как формы, – цельно: окорока, батоны, осетры, бутылки. И уходили за желтый горизонт на синих парусах.

– О-о-о… – застонал Скачков.

Проще всего было позвонить теще, напроситься к ней на ужин и заодно стрельнуть у нее денег. Но покойная Скачкова мама ребенком пережила в Ленинграде блокаду; ее рассказы о ленинградцах потрясали – ленинградцы были мужественным, гордым народом. Мысль пойти к теще Скачков отринул как антипатриотическую.

Позвонил своему институтскому другу Алоису.

– А не сводил бы ты меня в кабак, Алоис? – сказал он. – Что-то я тебя очень давно не видел.

– Жрать хочешь. А надо было ехать в отпуск вместе со своей женой. Витамины! Море! – орал Алоис. – Поджаристые ляжки. Шашлык-башлык!

– А ты, Алоис, не увиливай.

– Я не увиливаю. Я в гости иду. В один хауз. Там… – Алоис засопел, что-то прикидывая с позиций чести – он чести был привержен. – Пойдешь со мной, – наконец сказал он. – Там кормят.

– За так?

– Ну не совсем. Сегодня там читают.

– Про небо в клетку?

– Тебе не все равно? Надувай щеки, как умный. Улыбайся, как воспитанный. Баб не лапай…

– Дал бы лучше десятку в долг. Когда-то мы были как братья. Помнишь, Алоис?

На это Алоис ему ответил:

– Крепись…

Скачкову не хотелось в гости, тем более туда, где читают. Ему не хотелось ни вопиющих фактов, ни гражданской отваги, ни порицания Руси. Ему хотелось обонять нарезанную толстыми ломтями колбасу по кличке «Прима», вареную картошку, лук и мягкий хлеб. А также чай грузинский высший сорт.

Скачков ждал Алоиса на Литейном у медицинской вазы. Прошла старуха с корзиной флоксов – воздух стал миндалевым. «Хорошие цветы, – подумал Скачков. – Хорошо сейчас жене в Крыму». И тут пришел Алоис. В темно-синих штанах и голубой рубашке. На голове седина.

Алоис поседел рано. Еще в институте ходил с проседью. Можно сказать, проседь его и в люди вывела – она сильно действовала на романтических дамочек торговой специальности. Алоис был прожорлив – жил с бабушкой и вечно голодал. Романтические торговые дамочки его спасли. Звали Алоиса – Александр. Он долгое время был строен. Одевался со вкусом. И очень тревожно, даже ревниво, верил в начальство. Он говорил: «У них есть все. Зачем им злато?»

Разглядев Скачкова у вазы, Алоис закричал еще издали:

– Прашем пана до борделя! Слушай, старик, я пожевал крупы сечки. Слушай, какая гадость. Твоя кобра когда приедет?

– Через неделю.

– Моя неделю назад уехала. А я уже без денег. Ну, кобра. Гремучая змея. Гюрза. Анаконда. Я, Скачков, купил книгу за сто двадцать.

– А я за двести десять.

– Слушай, старик, неужели они между собой называют нас удавами? Впрочем, это было бы не так уж и отвратительно, в этом есть какая-то гармония. Скачков, какой ты весь стройный. И брюха нет. Где твое брюхо? Над нами, Скачков, небо синее. Мы свободны и неотвратимы. Мы, Скачков, орлы!

– Чего ты орешь? – спросил Скачков.

– Я не ору. Я восклицаю. Озвучиваю отношения. Скачков, когда друзья давно не виделись, надо либо про жизнь рассказывать, либо правду-матку резать, либо восклицать. Последнее лучше – оптимистично и не требует ответной откровенности. А ну-ка, сделай умный вид. Ну постарайся. Вот так. Хозяин хауза имеет слабость к умным.

– А может, неудобно? – спросил Скачков.

– Плохо жрать хочешь. Голодному даже воровство прощается. Я уже туда звонил. Там ждут. Отличный хауз. Помню, вернисаж был устроен. Картинки назывались «Отрывание ног у бабочки», «Накалывание майского жука на булавку», «Ослепление крота».

– Зачем крота ослеплять, он и так слепой?

– Иносказание.

Они углублялись в улицы и переулки в сторону Таврического сада. Дома здесь были недавно отремонтированные, чистые, и тротуары чистые. Воздух над крышами опалесцировал. Он был сиренев и перламутров от автомобильной вони.

– Этот хауз одного врача. Молодой, но уже известный. Меценат. Немножко лепит. Музицирует. Немножко пишет. Коллекционер. По-моему, добрый. Добрым у нас трудно. Я по себе знаю.

– Ты сечки много съел?

– Горсточку. С водой…

Врач жил в угловом доме цвета пивных дрожжей.

До шестого этажа шел лифт. Потом надо было лезть по узкой лестнице на чердак.

Позвонили в единственную дверь, обитую малиновым кожзаменителем. Им тут же открыли. Баскетбольного вида девушка им улыбнулась, тряхнула искристыми волосами. На лице у нее были веснушки, как крошки печенья на блюдце.

– Проходите. Мы вам рады. Меня зовут Анна. – И ушла.

– Ноги вытирай, – сказал Алоис.

Поплясав на коврике, Алоис и Скачков вытолкались из тесной и довольно неопрятной прихожей, в которой висело несколько женских зонтиков, в стоп-комнату, как ее назвал Алоис. Красные обои, торшер с красным абажуром, красные кресла. В одном, нога на ногу, сидела женщина в красном платье. На ней была черная широкополая шляпа, черные перчатки и черные чулки. Она курила длинную черную сигарету.

Скачкова потянуло опуститься в кресло с нею рядом и заглянуть ей в глаза – ему иногда хотелось заглянуть в глаза красивой даме. Женщина же ненатурально засмеялась, поднялась и пустила ему в лицо заграничный ароматный дым.

– Ты принес мне визитку? – спросила она гортанно. – Хочу тебе звонить. Ну давай же. Ну…

«У меня нету», – чуть было не сказал Скачков. Визитных карточек у него действительно не было, они ему были без надобности. Но он понял, что здесь нельзя нарушать правил игры. Он построил умное лицо. Сказал: «Момент», – и полез в кармашек своей записной книжки. С миллионерской улыбкой он протянул красной красавице глянцевый картонный прямоугольничек, на котором по-английски было написано, что он научный редактор научно-популярного журнала Академии наук СССР «Земля и вселенная» Э. К. Соломатина.

– Пятьсот шестнадцатый, – шепнула красная дама, наверное, пароль. Сложила губы хоботком и уселась в кресло, остро выставив