Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века - Виталий Тимофеевич Бабенко

скалила зубы во все стороны. Как бы то ни было, только с сей поры ни в Панкратовом доме, ни в целой деревне и слыхом не слыхали больше про Кикимору.

– Радуюсь и поздравляю вашу деревню… А что ж было с малюткой Варей?

– Бедняжка все лежала как мертвая. Старики и вся семья поплакали над ней и хотели ее похоронить. Позвали отца Савелья. Он посмотрел на тело и сказал, что малютке сделался младенческий припадок, словно от испугу, и ни за что не хотел ее хоронить до трех суток. Через три дня, в воскресенье, та же старушка нищая постучалась у окна в Панкратовом доме; ее впустили. Емельяновна рассказала ей всю подноготную и повела ее в светлицу, где лежало тело Варюши. Нищая велела его переложить со стола на лавку, поставила икону подле изголовья, затеплила свечку, села сама у изголовья, положила голову ребенка к себе на колени и обхватила ее обеими руками. После того выслала она всю семью из светлицы и даже вон из избы. Что она делала над ребенком, она только сама знает; а через несколько часов Варя очнулась как встрепанная и к вечеру играла уже с другими детьми на улице.

– Ну, что же далее?

– Да больше ничего, сударь. Все пошло с тех пор подобру-поздорову.

– Благодарствую, друг мой, за сказку: она очень забавна.

– Гм! какая вам, сударь, сказка; а бедной-то семье вовсе было не забавно во время этой передряги.

– Но послушай, приятель: ведь ты сам не видал Кикиморы?

– Нет. Я уж об этом докладывал вашей милости.

– И Петр, и Яков, и все крестьяне вашей деревни тоже ее не видали?

– Вестимо, так!

– Что же рассказывал о ней сам старик Панкрат?

– Ничего, до гробовой своей доски. Еще, бывало, и осердится, старый хрен, как поведут об этом слово, и вскинется с бранью: «Вздор-де вы, ребята, мелете, только на мой дом позор кладете!» И детям и внукам, видно, заказал об этом говорить: ни от кого из них, бывало, не добьешься толку… Так она, проклятая, напугала старика.

– Так я тебе объясню все дело; слушай. Старые бабы или завистники Панкратовы взвели на дом его небылицу, потому что на семью его нельзя было выдумать какой-либо клеветы. Эту небылицу разнесли они по всей деревне; вам показалось то, чего вы на самом деле не видели, а поверили чужим словам. Молва эта удержалась у вас в селении; старухи твердят ее малым ребятам, и, таким образом, она переходит от старшего к младшему… Вот и вся история твоей Кикиморы.

– Моей, сударь? Упаси меня Бог от нее…

Тут Фаддей перекрестился и вслед за тем прикрикнул на лошадей, замахал кнутом и помчал во весь дух. Со всем моим старанием я не мог от него добиться более ни слова. В таком упрямом молчании довез он меня до следующей станции, где так же молчаливо поблагодарил меня поклоном, когда я отдал ему условленные сверх прогонов деньги.

1830

Примечания

…разной рухляди да богатели и с сором не выметешь. – Богатель (устар.) – домашний скарб, имущество.

…на обывателей целого приселка. – Приселок (устар.) – небольшое село, расположенное возле большого села.

…что-то похоже на мухамор… – Мухамор – искаженное: метеор.

…немец или француз, из Митавы. – Митава – историческое русское название города Елгава в Латвии.

Звали его по имени и по отчеству Вот-он Иванович… – Вот-он – искаженное: Оттон.

…из старой, закоптелой тавлинки. – Тавлинка – плоская табакерка из бересты.

Насилу усовестили его взять за труды беленькую… – Беленькая – двадцатипятирублевая ассигнация.

…дала ей денег алтын пять… – Алтын – старинная русская монета в три копейки.

…сыпались черепья, иверни кирпичей… – Иверни – осколки, обломки.

Александр Фомич Вельтман (1800–1870) был ученым: лингвистом, археологом, картографом; членом-корреспондентом Петербургской Академии наук, действительным членом Русского археологического общества; директором Московской Оружейной палаты. И еще – военным: участвовал в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов, дослужился до подполковника.

Но прежде всего он был поэтом и писателем, одним из первых настоящих русских фантастов. Вельтман отправлял своих героев в будущее (в 3448 год!) и прошлое (во времена Александра Македонского), в альтернативную историю (да-да, уже тогда, в первой половине XIX столетия!), в народную сказку. Современные критики называют его зачинателем русского фэнтези, себя же Александр Фомич называл гораздо проще: сказочником.

Он и был сказочником – творцом волшебных историй.

Александр Фомич Вельтман

Иоланда

I

В один из прекрасных сентябрьских вечеров 1315 года Гюи-Бертран, славный церопластик, недавно приехавший в Тулузу, сидел задумчиво подле открытого окна в своей рабочей. Он жил против самого портала церкви св. Доминика. Заходящее солнце освещало еще вершину башни. Гюи-Бертран смотрел на эту вершину. Тень поднималась выше и выше по туреллам [Турелла (от фр. tourelle, «башня, башенка») – здесь имеются в виду небольшие башни, стоящие по кругу на вершине главной башни церкви.], лицо его более и более омрачалось, и казалось, что все надежды его уносились вместе с исчезающими лучами солнца на башне.

Он имел все право предаваться отчаянию: кроме тайного горя, которое отражалось во всех чертах его, искусство, доставлявшее ему пропитание, было запрещено под смертною казнью после суда над шамбеланом Франции Энгерраном Мариньи, его женой и сестрой, обвиненными в чаровании короля Людовика X.

– Вот последнее достояние! – проговорил Гюи-Бертран, вынув из кармана серебряную монету и хлопнув ею по косяку окошка. – Жена придет за деньгами на расход… я отдам ей все, что имею; а она скажет: этого мало!.. Завтра голодная жена и дети будут просить милостыню, а я буду пропитаться на счет моих заимодавцев в тюрьме Капитула!

И с этими словами Гюи-Бертран схватил лежавший на окне резец и вонзил его глубоко в дерево.

В эту самую минуту кто-то постучался у дверей.

– Вот она! – произнес Гюи-Бертран, вставая с места и отдергивая задвижку.

Но вместо жены вошел неизвестный человек, в широком плаще, бледный, худощавый, высокий, – с впалыми глазами.

– Гюи-Бертран?

– Так точно.

Неизвестный, входя в рабочую, припер за собой двери.

– Угодно вам принять на себя работу?

– Очень охотно приму… разумеется, скульптурную.

– Нет, работа будет относиться собственно до вашего искусства… – сказал неизвестный, вынимая из-под плаща небольшой портрет. – По этому портрету вы должны сделать восковую фигуру.

– Восковую? – Не могу! – и Гюи-Бертран, осмотрев с ног до головы неизвестного, невольно содрогнулся.

– Вы, может быть, думаете, что я фискал инквизиции, ищу вашей погибели? Нет! – Впрочем, я найду другого церопластика,