Новь - Иван Сергеевич Тургенев

Нежданов вдруг приподнял голову.

– Нет, Марианна, – проговорил он, как бы оборвав свои рыдания, – не страшно мне ни за тебя, ни за себя… А точно… мне жаль…

– Кого?

– Тебя, Марианна! Мне жаль, что ты соединила свою судьбу с человеком, который этого не стоит.

– Почему так?

– А хоть бы потому, что этот человек в такую минуту может плакать!

– Это не ты плачешь; плачут твои нервы.

– Мои нервы и я – все едино! Ну послушай, Марианна, посмотри мне в глаза: неужели ты можешь мне теперь сказать, что не раскаиваешься…

– В чем?

– В том, что ты ушла со мною?

– Нет!

– И ты пойдешь со мною дальше? Всюду?

– Да!

– Да? Марианна… да?

– Да. Я дала тебе руку, и пока ты будешь тем, кого я полюбила, – я ее не отниму.

Нежданов продолжал сидеть на стуле; Марианна стояла перед ним. Его руки лежали вокруг ее стана, ее руки опирались об его плечи. «Да; нет, – думал Нежданов, – а между тем, бывало, прежде, когда мне случалось держать ее в своих объятиях – вот так, как теперь, – ее тело оставалось по крайней мере неподвижным; а теперь я чувствую: оно тихо и, быть может, против ее воли бежит от меня прочь!»

Он разжал свои руки… И точно: Марианна чуть заметно отодвинулась назад.

– Вот что! – промолвил он громко. – Ведь если мы должны бежать… прежде чем полиция нас накрыла… я думаю, не худо бы нам сперва обвенчаться. В другом месте, пожалуй, такого податливого попа Зосиму не найдешь!

– Я готова, – промолвила Марианна.

Нежданов внимательно посмотрел на нее.

– Римлянка! – проговорил он с нехорошей полуулыбкой. – Чувство долга!

Марианна пожала плечом.

– Надо будет сказать Соломину.

– Да… Соломину… – протянул Нежданов. – Но ведь и ему, чай, угрожает опасность. Полиция и его возьмет. Мне кажется, он участвовал и знал еще больше моего.

– Это мне неизвестно, – отвечала Марианна. – Он никогда не говорит о самом себе.

«Не то что я! – подумал Нежданов. – Вот что она хотела сказать».

– Соломин… Соломин! – прибавил он после долгого молчания. – Вот, Марианна, я бы не жалел тебя, если б человек, с которым ты связала навсегда свою жизнь, был такой же, как Соломин… или был сам Соломин.

Марианна в свою очередь внимательно посмотрела на Нежданова.

– Ты не имел права это сказать, – промолвила она наконец.

– Не имел права! В каком смысле мне понять эти слова? В том ли, что ты меня любишь, или в том, что я не должен был вообще касаться этого вопроса?

– Ты не имел права, – повторила Марианна.

Нежданов понурил голову.

– Марианна! – произнес он несколько изменившимся голосом.

– Что?

– Если б я теперь… если б я сделал тебе тот вопрос, ты знаешь!.. Нет, я ничего у тебя не спрошу… прощай.

Он встал и вышел; Марианна его не удерживала. Нежданов сел на диван и закрыл лицо руками. Он пугался своих собственных мыслей и старался не размышлять. Он чувствовал одно: какая-то тесная, подземная рука ухватилась за самый корень его существования – и уже не выпустит его. Он знал, что то хорошее, дорогое существо, которое осталось в соседней комнате, к нему не выйдет; а войти к нему он не посмеет. Да и к чему? Что сказать?

Быстрые, твердые шаги заставили его раскрыть глаза. Соломин переходил через его комнату и, постучавшись в дверь Марианны, вошел к ней.

– Честь и место! – шепнул горьким шепотом Нежданов.

XXXIV

Было уже десять часов вечера, и в гостиной села Аржаного Сипягин, его жена и Калломейцев играли в карты, когда вошедший лакей доложил о приезде какого-то незнакомца, г. Паклина, который желал видеть Бориса Андреича по самонужнейшему и важнейшему делу.

– Так поздно! – удивилась Валентина Михайловна.

– Как? – спросил Борис Андреич и наморщил свой красивый нос. – Как ты сказал фамилию этого господина?

– Они сказали: Паклин-с.

– Паклин! – воскликнул Калломейцев. – Прямо деревенское имя. – Паклин… Соломин… De vrais noms ruraux, hein? [76]

– И ты говоришь, – продолжал Борис Андреич, обращаясь к лакею все с тем же наморщенным носом, – что дело его важное, нужное?

– Они говорят-с.

– Гм… Какой-нибудь нищий или интриган. («Или то и другое вместе», – ввернул Калломейцев.) Очень может быть. Попроси его в кабинет. – Борис Андреич встал. – Pardon, ma bonne [77]. Сыграйте пока в экарте. Или подождите меня… я скоро вернусь.

– Nous causerons… allez![78] – промолвил Калломейцев.

Когда Сипягин вошел к себе в кабинет и увидал мизерную, тщедушную фигурку Паклина, смиренно прижавшуюся в простенок между камином и дверью, им овладело то истинно министерское чувство высокомерной жалости и гадливого снисхождения, которое столь свойственно петербургскому сановному люду. «Господи! Какая несчастная пигалица! – подумал он, – да еще, кажется, хромает!»

– Садитесь, – промолвил он громко, пуская в ход свои благосклоннейшие баритонные ноты, приятно подергивая назад закинутой головкой и садясь прежде гостя. – Вы, я полагаю, устали с дороги; садитесь и объяснитесь: какое такое важное дело привело вас ко мне столь поздно?

– Я, ваше превосходительство, – начал Паклин, осторожно опускаясь на кресло, – позволил себе явиться к вам…

– Погодите, погодите, – перебил его Сипягин. – Я вас вижу не в первый раз. Я никогда не забываю ни одного лица, с которым мне случилось встретиться; я помню все. А… а… а… Собственно… где я вас встретил?

– Вы, ваше превосходительство, не ошибаетесь. Я имел честь встретиться с вами в Петербурге, у одного человека, который… который с тех пор… к сожалению… возбудил ваше негодование…

Сипягин быстро поднялся с кресла.

– У господина Нежданова! Я вспоминаю теперь. Уж не от него ли вы приехали?

– Никак нет, ваше превосходительство; напротив… я…

Сипягин снова сел.

– И хорошо сделали. Потому что я в таком случае попросил бы вас немедленно удалиться. Никакого посредника между мною и господином Неждановым я допустить не могу. Господин Нежданов нанес мне одно из тех оскорблений, которые не забываются… Я выше мести; но ни о нем я не хочу ничего знать, ни о той девице – впрочем, более развращенной умом, нежели сердцем (эту фразу Сипягин повторял чуть не в тридцатый раз после бегства Марианны), – которая решилась покинуть кров дома, ее приютившего, чтобы сделаться любовницей безродного проходимца! Довольно с них того, что я их забываю!

При этом последнем слове Сипягин двинул кистью руки прочь от себя, снизу вверх.

– Ваше превосходительство, я уже доложил вам, что я явился сюда не от их имени; хотя все-таки могу, между прочим, сообщить вашему превосходительству, что они уже сочетались узами законного брака… («А! все равно! – подумал Паклин, – я сказал, что совру…