Восставшие из небытия. Антология писателей Ди-Пи и второй эмиграции - Владимир Вениаминович Агеносов

Ослиной мертвой головой коряга.

Айя Софией тыква-голова.

Личина: глина, черная.

Отвага Ацтекии мерещится едва[72].

Из Таско блюдо, медное: пожаром

Сгорало ярко, холодя висок.

Любые вещи: сущие. Недаром

Заготовляются веками впрок.

Нирвану проклиная, не предам я

Мой бытовой случайный реквизит.

Дух: обжигающее вещи пламя —

Их не сожжет – очистит-обновит.

Ноябрь 1975

Редиска

Становится мне близкой

Не рая – огорода красота,

Которая невымытой редиской,

Хвостатой, просится, с утра в уста.

Борщ

Крепчайшую эссенцию ища,

Вещаю-верещу я: присносуща

Благословенная геенна-гуща,

Хотя бы украинского борща…

Но пекло, рдяное, мы укрощаем

Сметаной уплотненных облаков:

И адом упиваемся, и раем,

С приправой лавра…

Смертный: будь здоров.

1976

Исходя из Державина

В гербе твоем обжорливый Державин:

Зубаста щука с голубым пером.[73]

А сам он косолапо своенравен:

В засаленном халате Яркий Гром.

Я преклонил колено в Новѣ-градѣ[74]

У урны розомраморной его.

Что звезды? Не нуждаются в награде

На Па́рнасе – превосходительство́[75].

Желаю разумеется свободы,

Но изобилья более всего.

Грыбу и огурцу слагайте оды[76],

Расставьте восклицательные «о!».

Благоуханная в разрезе дыня.

Похрустывай, целебная морковь.

Харчи – не первая ли благостыня.

Все яства собрала моя любовь.

Мессия: тьфу! Желанная Россия,

Где все, без исключенья, кулаки[77].

Хозяйка Марфа. В уголку Мария.

Прекрасны ангелы. Милей сверчки.

А внутренний мой обыватель брякнет:

Хочу Америку в Чите, Орле.

Сули блаженство брюху, супер-маркет…

Без водки граждане навеселе.

Рыгай, Россия! Ведаю (вестимо!) —

На волю вышнюю прорвется дух

Постом, из кожи – пса́лмами во Имя…

Взнесется ввысь… и в черноземы бух!

Май 1984

Осьмнадцатый век

Вольтеровские кресла. Зла слеза

Из левого ослабнувшего века.

И вдруг из памяти поет, из-за —

Сигнальный горн Осьмнадцатого века.

Великия жены прошли полки…

Охриплый сребро-розовый Державин.

Срывая голос, оду изреки.

Сугробы. Солнце. Медное: Коль славен…

19 июня 1978

Ильинский Олег Павлович

(1932–2003) – поэт, критик, прозаик

Родился в семье искусствоведов (отец – П. Д. Пономарёв, сменивший в эмиграции фамилию на Ильинский, был специалистом по эпохе Возрождения, мать – по древнерусской иконописи). С 1944 жил с родителями в Германии. Окончил Мюнхенскую гимназию.

Война вошла в его стихи лишь в виде детских воспоминаний: сирен, заставляющих захлопнуть книгу, звона выбитого во время налета стекла, заложенных фанерой разбитых окон («Так было»).

Тема войны будет время от времени возникать и в позднем творчестве О. Ильинского («Наши камни»), но основное внимание поэта, слушавшего лекции Ф. Степуна в Мюнхенском университете, получившего степень магистра философии в Нью-Йоркском, и защитившим докторскую диссертацию о романтизме В. Одоевского, привлекают образы идеального, гармоничного мира. Ему хочется увидеть, как в бинокль, что «в каждой ветке – душа, / в каждом хрусте и в каждом суставе / Открывается глазу / Работа осеннего дня» («Осень через бинокль»).

В каждой из семи книг О. Ильинского (все они названы просто: «Стихи» и далее – порядковый номер книги) множество тончайших наблюдений, ярко найденных подробностей: «от тополя пахнет настойкой»; «закат березы ослеплял»; «звезды как многоточия»; «ветер – морской авиатор», «зрачок чердачного окна»; «а дождь был тяжелей свинца»; «крылатый дуб, соперник черных гроз»; «здесь камень говорит и речка куролесит / туман свивается и сумерки живут». Особенно интересны и ярки цветовые образы поэта: «лиловая гора / С грозой на отлогом плече», «лиловый цветок на уступе» водопада; «брюхо воды голубое распорото зубом скалы».

«Я пишу золотистый день, / Когда листва палитры пестрее / Да светлые капли летних дождей / На стеклах Фриковский галереи», – подчеркивает Ильинский свою привязанность к живописи.

Впрочем, с неменьшим восхищением и зоркостью описывает он архитектуру Нью-Йорка, Рима, Германии, Бельгии, Эллады, Мавританской Испании, Дамаска. Пожалуй, это один из самых путешествующих и романтически настроенных поэтов второй волны эмиграции. Во многих его стихах присутствуют Дриада, Харита, Мнемозина, Эней, а одним из наиболее часто употребляемых слов является «миф» и его производные («мифология», «мифологический»). Порой даже создается впечатление излишней литературности стихов О. Ильинского, идущей от философского образования поэта.

Впрочем в лучших стихах «Еще вчера», «Листва», «Ракурс», «На краю света», «Ушло», «Две крайности», «Домой», «У цели» и других, вошедших в седьмую книгу стихов О. Ильинского, философская насыщенность далека от рационализма. Конкретные наблюдения перерастают в обобщающие глубокие образы: «книга – чей-то кусок одиночества»; «война лежала блекнущей страницей», «жизнь во мне выгорает, как старая кинопленка»; «время как-то стоит на месте в позе неустойчивого равновесия». Размышления поэта о жизни и смерти порой достигают предельного трагизма: «Сегодня звуки и краски – меркнут, / В нестойком теле, в хрупком сосуде – / Еще вчера было бессмертие, / А завтра смерть обязательно будет» («Еще вчера»). Или:

Смерть во мне завелась, пепельный ноль боли,

Серая муть мерзости, бесцветный двойник бытия,

Я живу от лица ее своеволия,

Дышу ее горизонтом и тычусь в ее края.

………………………………………………………………

Смерть – трусость старика, бденье его бессонниц,

Она его тащит в яму, старый труп волоча.

(«Смерть»)

И всё же большинству стихов последней книги О. Ильинского присущ тот оттенок философского стоицизма, который был всегда характерен русской поэзии («Философ-схоласт, силлогизмы оставь..», «И снова мир глуши древесной…»).

Последний смысл? Какого нужно смысла,

Вернись сейчас на старые места —

Весна – нова, и готика – тениста

И даже жизнь – стремительно проста.

День – свеж и вездесущий мир – кристален,

И светит речка, радуясь веслу,

А ролики в готическом квартале

Серебряными кажутся на слух.

Две