Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

им досталось больше, и потихоньку наблюдала за хозяйкой, удивляясь этой щедрости и теряясь в догадках. За свою многоопытную жизнь ей приходилось встречаться с разными людьми: и с добросердечными, и со скаредными до последней степени, и с теми доверчивыми, которых ничего не стоило обмануть, и, наоборот, с другими, которые натравливали на нее и ее детей собак. Но с подобным она сталкивалась впервые. К такому обращению она не привыкла. Как если бы она приехала в гости к своей родной сестре и та не знает, как же ее еще получше угостить вместе с ее многочисленным потомством.

Какая-то женщина, проносившая мимо по улице на коромысле ведра, с любопытством заглядывая через забор, крикнула хозяйке:

– Нюра приказала, чтобы ты сейчас же верталась на птичник!

Шелоро понимающе усмехнулась:

– Строгая у тебя дочка. Боится, как бы ее мать цыгане с собой не увели.

Но все-таки пришло наконец время насытиться и для этих грачат, и они уже могли отвечать на вопросы.

– Тебя как зовут?

– Егор.

– А тебя?

– Таня.

– Ну а вас, конечно, Миша и Маша, да?

Шелоро, улыбаясь, подтвердила:

– Смотри, как ты угадала.

Ничего, понятно, необычного в этом не было: почти в каждой цыганской семье детишкам давали такие имена. И люди об этом знали.

И только самый маленький еще не мог принимать участия в этой беседе с чужой тетей. Мать спустила его с колен, и он теперь проворно путешествовал на четвереньках под столом, пуская молочные пузыри и радуясь чистому серебру донского песка, устилавшего землю.

Дети были как дети. Наелись и вот уже болтают под столом ногами, исподтишка, незаметно для материнских глаз, подзуживая и шпыняя друг дружку. И даже имена у них такие же, как у русских детей. Но оказывается, что эти грачата, отвечая на вопросы, еще приучены были не забывать и той запретной черты, за которую чужим взрослым не полагалось переступать, испытывая их откровенность.

– А как же, Егорка, твоего отца зовут?

Грачонок только на одно мгновение сверкнул своими глазенками в сторону матери, переставая болтать под столом ногами. Шелоро поощрительно улыбнулась. Но он все же на всякий случай ответил так, как был приучен отвечать:

– Не знаю.

– Может быть, и ты, Таня, не знаешь, как зовут отца?

Тот же стремительный просверк в сторону матери и тот же ответ:

– Нет.

– Ну тогда, значит, мне самой придется отгадать, как вашего отца зовут.

Теперь уже грачата, вступив в игру, с нескрываемым веселым любопытством смотрят на эту тетю, наперед зная, что ей, конечно, ни за что не удастся отгадать.

– Его зовут так же, как и тебя, – Егор.

Улыбка, играющая на губах у Шелоро, останавливается как приклеенная. Во второй раз эта женщина угадала правильно. Но в конце концов, ничего необычного и в этом нет. Кому же неизвестно, что почти во всех семьях мальчикам-первенцам чаще всего дают имена их отцов!

– Тебе бы надо цыганкой быть, – смеется Шелоро.

– А в школу, Егорка, ты уже начал ходить?

И снова этот просверк черной молнии. Шелоро подхватывает:

– Нет, им с Таней еще только осенью идти. Они у меня двойняшки. Но в детский садик там, где мы завсегда живем, они ходят. – Шелоро заискивающе поясняет: – Это мы только на летнее время трогаемся трошки поездить по степи, вспоминаем старинную жизнь, а зимой постоянно на конезаводе живем, за Доном. – И, боясь, что ей могут не поверить, она начинает нанизывать подробности, какой у них там, на конезаводе за Доном, где они постоянно живут, детский сад: – Двухэтажный, как городской. – Она горделиво кладет руки на кудрявые спутанные головки Миши и Маши. – Их там и под пианину учат танцевать. И во дворике наш начальник, генерал, приказал специально для них бассейну сделать. У нас там такой речки нету, как у вас, одни озера и ставки. А свою заведующую они не иначе как мамкой Настей зовут. Своих детишек у нее пока нету, еще не нажила, так она об чужих еще дюжей беспокоится, чем родная мать, хоть и тоже цыганка. Но теперь она, слава богу, уже замуж вышла, и у нее пойдут свои дети.

Чисто женское желание высказаться на эту тему до конца мешает наблюдательной Шелоро обратить внимание, как при этих словах окаменевает лицо ее слушательницы, взгляд ее убегает куда-то в сторону и губы смыкаются твердой складкой. С заблестевшими глазами Шелоро поближе наклоняется к ней через стол:

– Все там у нас так и ожидали, что она за одного замуж выйдет, а она взяла и выскочила за другого.

Шелоро польщена, что ее рассказ не оставляет эту женщину равнодушной.

– За кого же?

– Не за цыгана, а за одного русского, шофера.

– А тот как же?

– Кто?

– Тот… цыган.

– Так ему и надо, – мстительно говорит Шелоро. – Нехай долго не перебирает. А то он хочет самым честным цыганом быть. – И вдруг Шелоро умолкает, обиженная тем, что ее слушательница, эта женщина, неожиданно смеется каким-то странным смехом. – Ты что же думаешь, среди цыган совсем честных не может быть?

– Нет, нет! – испуганно отмахивается женщина обеими руками. – Это я совсем не о том. – И, к удивлению Шелоро, она неожиданно предлагает: – Пойдем со мной. – Ко все большему удивлению Шелоро, она ведет ее с собой в сарайчик, в котором у нее стоит большая кадушка, до краев насыпанная зерном, пшеницей. – Держи-ка свой мешок.

И сама же ведро за ведром начинает пересыпать из кадушки в подставленный Шелоро мешок отборное, чисто провеянное зерно до тех пор, пока Шелоро не говорит с жалобным вздохом:

– Больше мне не унести с собой.

Вот когда ей особенно приходится пожалеть, что ее Егор так и не пошел с ней в хутор, а лежит теперь под бричкой в холодке и дрыхнет.

Но оказывается, и это еще не все. Женщина достает из-под яслей круглую плетеную корзину с ручкой, полную крупных яиц, и протягивает Шелоро:

– Бери.

– А во что же я их пересыплю? – растерянно спрашивает Шелоро.

– Бери с корзинкой. У меня еще другая такая же есть.

Все это похоже на сон. И вообще Шелоро начинает казаться, что эта женщина как-то не в себе. Еще пять минут назад она была совсем другая. Только что разговаривала совсем спокойно, расспрашивала детей Шелоро, а теперь и руки, которыми она передает корзинку, трясутся, и лицо все время меняется: как будто ураганы проносятся по нему. Не поймешь, заплачет она сейчас или засмеется. И вообще это все не может предвещать ничего хорошего. Надо, пока не поздно, убираться отсюда, а то она же