Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

тут с тобой славно поговорили, рома-директор, и очень хорошо поняли друг друга. Роста ты хоть и небольшого, но голова у тебя, я вижу, хорошая на плечах, и ты с нею еще вполне свободно можешь вторую такую звезду получить. Нет, ты ее ладошкой не прикрывай, не стыдись. Не у всех же цыган на груди звезды. И когда ты поедешь за второй звездой в Москву, не забудь туда с собой этот кнут прихватить. Выйди на трибуну прямо в Кремле, вытащи его из-за голенища своего шеврового сапога и скажи: «Смотрите, как я от этого батога до чего дошел! И теперь вы все можете любоваться на меня. В то время как другие цыгане все еще щелкают на дорогах кнутом. Несмотря на Указ. И неумытые, нечесаные детишки их все так же пляшут, поют и кувыркаются на базарах перед толпой. В то время как другие советские дети в формочках сидят за партами в школе. Опять раздается „бэш чаворо“ и щелкает кнут. И опять скрипят кибитки, мокнут эти цыганские детишки под дождем и мерзнут под открытым небом в степи. И пусть. Никто не виноват, что их отцы и матери нарушают Указ Верховного Совета, главное, чтобы был Указ, а на нем круглая печать с гербом. А там каждый человек сам кузнец своего счастья. Лично я за себя спокоен». Так ты там, рома-директор, и скажи. Каждый сам по себе. Мы с тобой очень хорошо поняли друг друга. Но если бы… – тут Будулай сделал шаг к директору совхоза, взял его руку своей железной рукой и поднял ее вместе с зажатым в ней кнутом, слегка заламывая назад, – если бы ты и со мной тогда встретился, гражданин директор, в степи, ты бы после этого уже никогда на человека кнут не поднял.

Со слегка заломленной назад рукой директор совхоза молча смотрел на него.

– А теперь спеши к своему телефону. Слышишь, звонит? Спасибо за внимание.

И, отпуская его руку, Будулай шагнул к двери.

Директор совхоза ринулся было за ним вдогонку, что-то объясняя. Но телефонный звонок, не умолкающий за его спиной, оказался сильнее, и он с полпути вернулся.

Возвращаясь той же дорогой, Будулай все-таки притормозил у раскрытой двери мастерской. Знакомый сварщик, обо всем догадавшись по его лицу, решил было посочувствовать ему:

– Я же говорил…

Но Будулай холодно прервал его:

– Проводи меня к вашему кузнецу.

В дальнем углу мастерской гудел большой горн с механическим дутьем. Громадного роста кузнец в роговых очках, только взглянув на руки Будулая и обменявшись с ним тремя словами, признал в нем тоже кузнеца и молча уступил ему место у своего трона. Конечно, сваренный газом на месте надлома металл схватывается крепче, но это еще зависит и от того, какой мастер. Оценивающим взглядом из-под вздетых на лоб очков хозяин этой кузницы наблюдал, как его гость берется за щипцы и за молоток, мысленно заключая, что хоть он, конечно, и мастер, но почему-то уже давно не держал в руках инструмент, а поэтому чересчур осторожно приступает к делу. Все делает правильно, не придерешься, но как-то несвободно. И украдкой захватывает ноздрями смешанный запах раскаленного металла и курного угля так, как если бы это был запах молодого степного сена.

– Включи-ка, Ваня, вентиляцию! – крикнул хозяин кузницы своему подручному, тоненькому, лет двадцати пареньку, работавшему из-за духоты в кузнице без рубахи. В полумраке его кожа смугло лоснилась.

Щипцы вдруг задрожали в руке у Будулая, и обыкновенный кузнечный молоток налился в другой его руке такой тяжестью, словно это был самый большой молот.

Хорошо, что к тому времени он уже кончил свою работу. И конечно, этот подручный кузнеца был совсем другой Ваня.

Теперь он мог ехать и дальше, не опасаясь, что его подведет в пути его «конь». На прочность своей кузнечной сварки он надеялся твердо.

И если в пути начнет подводить его память, он всегда сможет сверить ее с теми старыми военными картами, которые лежат у него в чемодане, притороченном за седлом к раме мотоцикла.

Как гонимые ветром клубки перекати-поля, движутся по кромке степи цыганские брички.

И опять по пути их кочевья появляются на последних страницах районных газет «Советский Дон», «Звезда Придонья» или же еще каких-нибудь «Донских огней» стыдливые объявления: «Пропала кобыла. Масть гнедая. Белая звездочка на взлобье, и в чулках на передних ногах. Кто найдет, просьба сообщить за вознаграждение по адресу…»

Куда там найти! И не могут же цыгане читать газеты во всех тех местах, через которые проезжают они, почти не задерживаясь. Мимо и мимо. Как гонимые по степи ветром клубки перекати-поля.

– Кони уже пристали, Шелоро. Надо им дать попастись.

– Вот доедем до станицы и пустим. А тут нигде и поджиться нельзя. Дети с самого вечера не евши.

– Нет, там, под горой, тоже какие-то хатки есть.

– Да цытьте вы, горластые! Где я вам возьму?!

– А этот косой скоро совсем упадет.

– Ну и зараза же твой Будулай. Из-за него мы теперь как на быках едем. Ничего не стоило ему обменять.

– А ты думаешь, генерал недоглядел бы? От него ничего не скроешь.

– Я кому сказала? Вот я вас сейчас батогом накормлю! Навязались на мою душу!

– Никто тебе не виноват, что ты их каждый год по двойне катаешь.

– Другие цыганки за своими мужьями как у Христа за пазухой живут. В своих домах.

– И у нас был свой.

– То казенный.

– А оно тебе воняло, казенный или нет?

– В любой момент могли попросить.

– Люди всю жизнь живут, и никто их не просит.

– Вот бы ты и жил.

– А ты уже забыла, кто первый «бэш чаворо» сказал?

– Другие мужья из Москвы на самолетах чемоданы с заграничными кофтами возят, а цыганки только торгуют.

– Вот ты у меня скоро тоже схватишь батога.

– Ты только это и умеешь.

– Тпру-у! Все! Они уже совсем не хотят идти. Что-то это место мне будто знакомое? Не узнаешь?

– Ничего я не узнаю.

– Но тут же еще должна могилка быть. А может, это и другое место.

– Хоть бы вы повыздыхали все! Только бы жрать.

– И их с собой возьми. Все-таки когда с ними, лучше подают.

– Я сама не пойду!

– Не могу же я коней бросить!

– Все равно тут везде одно казачье. У них зимой снега не выпросишь.

– Такие же люди, как и везде.

– А каза́чки аж еще злее.

– От этого нового птичника на том краю и заходи.

– А мешок мне зачем?

– Они больше без зерна